— Отойдите, — прошептал доктор после того, как мы в течение нескольких минут наблюдали за отчаянными усилиями плененного двойника высвободиться из очерченного усилием мысли и воли крута, — отойдите чуть дальше, я выпущу его.

Мы отошли ярдов на десять. Все напоминало действие фантастической пьесы или страшный, давящий ночной кошмар — казалось, я вот-вот очнусь и увижу сбившиеся на груди одеяла.

Каким-то неведомым магическим заклинанием, которое я в своем смятении и расслышать-то толком не мог, доктор осуществил задуманное, и только через минуту меня вывел из оцепенения его резкий голос:

— Он вышел! Теперь смотрите!

В тот самый миг внезапный порыв ветра с моря разогнал туман, открылась полоска неба, и луна, призрачная и неестественная, как свет театральной рампы, внезапно осветила вход в сразу переставшую содрогаться палатку Сангри, на пороге которой, настороженно вытянув вперед морду, стояло какое-то животное.

И хотя оно, изготовившись к прыжку, всем телом приникло к земле, мне все же удалось оценить его размеры: зверь был величиной с теленка и казался не столь упитанным, как мастиф, но и не столь поджарым, как волк. Потом шерсть его на спине встала дыбом, и он хищно оскалил пасть, обнажив острые белые клыки.

Думаю, никому, кроме меня, не доводилось наблюдать на протяжении нескольких минут столь чудовищное явление, как оборотень. Самое кошмарное состояло в том, что чем пристальнее вглядывался я в призрачного зверя, тем отчетливее проступали на волчьей морде знакомые черты… Это был Сангри, и в то же время не он: и острый холодный взгляд, и хищный оскал, и взъерошенная шерсть, и стоящие торчком уши — все свидетельствовало, что это зверь, и тем не менее на волчьей морде запечатлелось то самое жутковатое выражение безумной и неуемной страсти одинокой и страждущей души, которое не однажды грозовой зарницей озаряло лицо канадца, только теперь этот мимолетный проблеск, лишенный контроля человеческого разума, застыл, превратившись в личину оборотня. Так вот, значит, во что воплотилось столь долго подавляемое страдание глубоко любящей души Сангри, нашедшей выражение в единственной, чистой и неистовой страсти!

И все же я не мог отделаться от ощущения, что все это иллюзия. Внезапно я вспомнил удивительные метаморфозы, которые могут происходить с человеческим лицом при циркулярном безумии, когда меланхолия сменяется бурной радостью; вспомнил о воздействии гашиша, который придает человеку сходство с той птицей или животным, которые наиболее близки его сокровенной сущности, и уже готов был отнести слияние лица Сангри с волчьей мордой на счет какого-то фатального обмана чувств. Да-да, я сошел с ума, бредил, мне все приснилось! И волнения прошедшего дня, и это тусклое мерцание звезд, и колдовской туман — все сошлось, чтобы сыграть со мной злую шутку. Каким-то неведомым образом мои органы чувств оказались во власти магических чар. Всей этой абсу рдной фантасмагории необходимо положить конец!..

И тогда в мое душевное смятение, словно колокол в тумане, ворвался голос Джона Сайленса, заставив меня вновь осознать реальность происходящего:

— Сангри в облике своего двойника!

Взглянув на оборотня более спокойно, я ясно у видел, что это действительно лицо канадца в зверином обличье, в котором неуловимо проглядывало что-то удивительно трогательное; так иногда в тоскливых собачьих глазах видна душа.

Доктор тихо и мягко окликнул оборотня:

— Сангри! Сангри! Несчастное ты существо! Узнаешь меня? Понимаешь, что творишь, обернувшись телом своих желаний?!

Впервые с момента своего появления существо пошевелилось. Поводив ушами, оно село на задние лапы. Затем, подняв голову и обратив морду к небу, открыло свою страшную пасть и испустило протяжный горестный вой.

И когда я услышал этот восходящий к небесам вой, у меня перехватило горло и сердце, казалось, на мгновение остановилось — так мог выть и зверь, и человек. Подобный тоскливый вопль мне не раз приходилось слышать в западных американских штатах, где все еще воюют и охотятся индейцы. Ну конечно, это был крик краснокожего!

— Индейская кровь! — прошептал Джон Сайленс, когда я схватил его за рукав. — Голос предков!..

Этот душераздирающий, молящий о пощаде вопль, в котором надорванный человеческий голос слился с диким завыванием кровожадного зверя, пронзил мне сердце, задев поистине сокровенные струны; затронуть их ни до ни после не удавалось ни музыке, ни голосу — страстному ли, нежному ли, мужскому, женскому или детскому…

Эхо этого скорбного гласа разнеслось в тумане меж деревьев и затерялось где-то вдали над невидимым морем. И частица моего Я, уже никак не связанная с органами слуха, последовала за ним. Полностью поглощенный страданием моего несчастного собрата, я на несколько минут утратил всякое представление о реальности…

Привел меня в себя Джон Сайленс.

— Слушайте! — тряхнул он меня за плечо. — Слушайте!

Затаив дыхание, мы прислушались.

Откуда-то издали, через весь остров, сквозь деревья и подлесок слабо доносился схожий вопль — резкий и все же чудно мелодичный, потрясающий своей особой дикой прелестью, которая не поддается описанию, он то нарастал, то стихал в ночном воздухе.

— Это на той стороне лагуны, — воскликнул доктор Сайленс, на этот раз громко и без всякой опаски. — Это Джоан! Она откликается ему!