– Почему ты так думаешь?

– Потому что он назвал меня «Оливия».

Крис сердито покачал головой. Наклонился и легко коснулся моих губ. Он никогда не целовал меня раньше, и после больше никогда не целовал. Сухое, мимолетное касание сказало мне все, что я хотела знать. Я приступила к первому кругу хождения по врачам и обследований. Они начали с простого: проверили кровь и мочу. После этого перешли к рентгенам. Ознакомившись с результатами – я сидела в кресле у стола, в кабинете с такими богатыми панелями, что он казался декорацией к фильму, а Крис ждал в приемной, потому что я не хотела, чтобы он был рядом, когда я услышу худшее, – врач сказал только:

– Мы сделаем спинномозговую пункцию. На какое время вам назначить?

– Зачем? Почему вы не можете сказать сейчас? Почему не скажете мне? Не хочу я больше никаких обследований. А уж этого – меньше всего. Это же просто кошмар, я знаю, как это делается. Иглы и жидкость. Не хочу! Хватит!

Он побарабанил пальцами, положив руки на неуклонно пухнувшую папку с результатами моих обследований.

– Извините, – сказал он, – но это необходимо.

– Но вы-то что считаете?

– Считаю, что необходима пункция. И тогда прояснится общая картина.

Люди с деньгами, вероятно, прошли бы эту процедуру в шикарной частной клинике, где коридоры украшены цветами, повсюду ковры, играет музыка. Я же воспользовалась услугами национальной системы здравоохранения. Лежа в требуемой позе – на спине, голова наклонена вперед, – я пыталась не обращать внимания на частый пульс, который, казалось, колотился в моем спинном мозгу, и отогнать дурное предчувствие, охватившее меня в то утро в постели, когда мышцы моей правой ноги вдруг начали подергиваться, словно жили своей собственной жизнью.

Последнее обследование состоялось несколько дней спустя в комнате для осмотра у того же врача. Там, усадив меня на стол, обитый мягкой, как ладошка младенца, кожей, он уперся рукой в мою правую ступню.

– Толкайте, – велел он. Я толкнула, как смогла.

– Еще раз. Я повторила.

Он жестом предложил упереться ему в руку теперь уже ладонью.

– Толкайте.

– С руками у меня все в порядке.

– Толкайте.

Я подчинилась.

Он кивнул, сделал какие-то пометки в бумагах в моей папке, снова кивнул, отвел меня в своей кабинет, сходил за Крисом.

Я почувствовала, что начинаю злиться, и спросила:

– В чем дело?

Вместо ответа врач предложил сесть, но не в кресла к столу, а на диван, над которым висела картина в темных тонах, изображавшая пасторальную сцену: высокие горы, река, массивные деревья и девушка с веткой в руке, пасущая коров. Как странно, что среди всех подробностей того позднего утра на Харли-стрит я помню эту картину. Я едва на нее взглянула.

Придвинув кресло, врач присоединился к нам. Мою историю болезни он пристроил у себя на колене, но так ни разу с ней и не сверился. Предложил нам воды из графина на кофейном столике. Крис отказался, я согласилась, так как в горле у меня пересохло.

– Судя по всему, у вас расстройство, называемое боковой амиотрофический склероз, – сказал врач.

Напряжение схлынуло, как вода, прорвавшая дамбу. Аллилуйя. Расстройство. Расстройство. Все же не болезнь. Не опухоль. Не рак. Слава богу. Слава богу.

Рядом со мной шевельнулся и подался вперед Крис.

– Амио… что?

–Боковой амиотрофический склероз. Это расстройство, поражающее двигательные нейроны. Как правило, сокращенно его называют БАС.

– Что мне принимать? – спросила я.

– Ничего.

– Ничего?

– Боюсь, лекарств от него не существует.

– О. Ну, я так и думала, это же всего лишь расстройство. Но что-то вы порекомендуете? Упражнения? Физиотерапию?

Врач провел пальцами по краю папки, словно выравнивая бумаги, которые и без того лежали в идеальном порядке.

– Вообще-то, тут ничем не поможешь, – проговорил он.

– Вы хотите сказать, что до конца жизни я буду хромать и приволакивать ногу?

– Нет, – ответил он, – этого вы делать не будете. Что-то в его голосе заставило мой желудок подтолкнуть завтрак в обратном направлении. Я ощутила во рту противный привкус желчи. Рядом с диваном находилось окно, и через прозрачную штору я видела очертания дерева, его все еще голые ветви, хотя был конец апреля.

– Я крайне сожалею, что должен сказать вам, – начал врач, – но это…

– Я не хочу знать.

– Ливи. – Крис взял меня за руку, я оттолкнула его.

– Боюсь, это прогрессирующее заболевание, – сказал врач.

Я чувствовала, что он наблюдает за мной, но я смотрела на дерево за окном.

Это расстройство поражает спинной мозг, медленно, чтобы я поняла, начал объяснять он, и нижний отдел мозгового ствола, а также крупные двигательные нейроны коры головного мозга. Оно выражается в прогрессирующей дегенерации двигательных нейронов и в прогрессирующем ослаблении и, в конце концов, полной атрофии мышц.