Она была, как он уверил себя, его лучшим другом. Так ли уж невозможно было для лучшего друга преобразиться в постельного партнера в один из вечеров, когда интимность беседы потребовала интимности иного рода?

Он посмотрел на нее из противоположного угла гостиной и почувствовал желание, ужас и желание. Господи, она же мне в матери годится, мог подумать он.

Она ответила на его взгляд улыбкой, черты ее лица смягчились, а в кончиках пальцев она ощутила биение пульса.

– Что такое? – поинтересовалась она. – Почему ты замолчал?

– Да так, – ответил он, промокнув со лба пот. – Просто…

– Что?

– Ничего. Так. Нелепость какая-то.

– Все, что ты говоришь, разумно, мой дорогой. Для меня.

– «Мой дорогой», – передразнил он. – Ты разговариваешь со мной как с ребенком.

– Извини, Кен. Я не считаю тебя ребенком.

– Тогда, что? Что ты… Кем ты меня считаешь?

– Мужчиной, конечно.

Она посмотрела на часы и сказала:

– Я, пожалуй, пойду ложиться. Ты еще посидишь?

Он встал.

– Нет, – сказал он, – я тоже иду… с тобой.

Ах, эта пауза между словами «иду» и «с тобой». Если бы не это, его слова можно было бы истолковать иначе.

Мать, проходя мимо, остановилась, и на мгновение их пальцы сплелись.

– Конечно.

Лучший друг, родственная душа и тридцатилетний партнер в постели. Впервые мать получила то, что хотела.

Первым вопрос о том, чтобы известить мою мать, поднял Макс. Десять месяцев спустя после того, как мне поставили диагноз, мы ели в итальянском ресторанчике недалеко от рынка Кэмден-Лок. К тому времени я уже какое-то время ходила с тростью – что не доставляло мне особого удовольствия – и уставала быстрее, чем мне того хотелось. Когда я уставала, мышцы начинали подергиваться. Подергивания нередко приводили к судорогам. Что наблюдалось и когда передо мной поставили лазанью со шпинатом, источавшую аромат и пузырившуюся сыром.

Едва в результате первой судороги под правым моим коленом образовался твердый, как камень, узел, я тихонько застонала и, прикрыв ладонью глаза, крепко стиснула зубы.

– Больно, да? – спросил Крис.

– Пройдет, – ответила я.

Лазанья продолжала исходить запахами, а я продолжала ее игнорировать. Крис принялся массировать мне ногу – только это и приносило облегчение.

– Ешь, – сказала я.

– Никуда она не денется.

– Да справлюсь я, перестань ты, ради бога! —Судороги нарастали. Таких сильных у меня еще не

было. Казалось, вся правая нога покрывается шишками. А затем впервые начала подергиваться левая. – Черт, – прошептала я.

– Что такое?

– Ничего.

Он действовал умело. Подергивания в левой ноге усиливались. Я уставилась на стол, на блестящие приборы, попыталась думать о посторонних вещах.

– Лучше? – спросил он. Какая насмешка.

– Спасибо, – сказала я сдавленным голосом. – Хватит.

– Ты уверена? Если тебе больно…

– Отвали, а? Ешь!

Крис убрал руки, но не отвернулся. Я подозревала, что он считает до десяти.

Мне хотелось извиниться и сказать, что не на него я злюсь, а просто боюсь, боюсь, боюсь. Судороги и подергивания продолжались. Я сидела, прижав кулаки ко лбу и зажмурившись так, что из глаз потихоньку сочились слезы. Я услышала, как сидевший напротив Макс, начал есть. Крис не пошевелился. В его молчании мне слышался укор. Вероятно, я его заслужила, но тут уж ничего не поделаешь.

– Черт возьми, Крис. Перестань на меня таращиться, – процедила я сквозь зубы. – Я чувствую себя двухголовым младенцем.

Тогда он отвернулся и принялся за пасту с грибами. Макс торопливо жевал, осторожно, по-птичьи посматривая то на Криса, то на меня. Потом положил вилку, промокнул рот салфеткой и сказал:

– Я не говорил тебе, девочка? На прошлой неделе я прочел о твоей маме в нашей местной газетенке желтоватого оттенка.

Сделав над собой усилие, я взяла вилку и ткнула ею в лазанью.

– Да?

– Твоя мать, похоже, молодец. Разумеется, ситуация весьма необычная – она и этот крикетист, – но твоя мать – женщина что надо, если хочешь знать мое мнение. Тем более странно.

– Что?

– Ты никогда о ней толком не рассказывала. Учитывая ее растущую известность, я нахожу это немного… необычным, скажем так.

– Ничего необычного в этом нет, Макс. Мы не общаемся.

– А. И с каких пор?

– Давно уже. – Я глубоко вздохнула. Дрожание продолжалось, но судороги стали слабеть. Я посмотрела на Криса.

– Прости, – тихо произнесла я. – Крис, я не хотела быть… такой. Как сейчас. И вообще… – Он отмахнулся и ничего не сказал. Я продолжала бессмысленно и жалко: – Черт возьми, Крис. Ну, пожалуйста.