Шрифт:
— Замолчь! — орали солдаты, замахиваясь штыками.
— Мы царю-батюшке помогать набежали. Он, крестьянский заступник, супротив бар идет… — не унимались мужики. — А вы что, баре, что ли, сукины вы дети?!
Старый солдат с косичкой гаркнул на крестьян:
— А ну вас в дыру!.. Из-за вас вся мутня! Айда в полон!..
— Подь ты к кобыле с полоном-то! — заголосили крестьяне в обиде и злобе. — Краше нам сдохнуть. Бей!
Из крепости пушечная пальба почти смолкла, ядра там были на исходе, но по всему полю гремел гром битвы — крики «ура», разрозненные ружейные и пистолетные выстрелы, исступленное гиканье, визг, стоны, ожесточенная ругань, ржание коней.
3
Три последние сотни яицких казаков двинулись в бой. Впереди, выхватив саблю, — сам Пугачев; возле него серое знамя с восьмиконечным белым крестом. Знамя, как легкое облако, гонимое вихрем битвы, проплывало над полем; под знаменем, подобно вспугнутому орлу, носился на сером скакуне Пугачев. Рядом с ним, не отставая от него, — атаман Овчинников, позади — двадцать всадников-богатырей, личная охрана государя, или, как их называл Пугачев, «черные гусары». Среди них огромный бородатый старик — Пустобаев.
Емельян Иваныч, всюду выкрикивая слова воодушевления, видел, что армия его, невзирая на всю свою отвагу, отходит к стенам крепости. Он знал, что многие из его воинства имели против вражеских ружей — топоры, против пистолетов и сабель — кулаки да палки. А когда враг докатится до крепости на пушечный выстрел, у него, Пугачева, пожалуй, не будет ни пороху, ни ядер.
Меж высоко вскинутыми бровями Емельяна Иваныча врубилась складка, и мучительно сжимается, не переставая ноет сердце.
Все притомились — люди и лошади, пугачевцы и голицынцы; притомилось, устало и солнце; закрывшись тучей, оно склонялось к горизонту.
Ведущий наступление генерал Мансуров предпринял коварный шаг: два эскадрона он послал на илецкую дорогу, двум сотням чугуевских казаков и двум эскадронам бахмутских гусар приказал занять большой оренбургский тракт, дабы отрезать пугачевцам отступление. В напутствие своему отряду генерал Мансуров сказал:
— Ежели вам этот маневр удастся, Пугачеву вживе не уйти от нас.
Гусары и чугуевцы начали не спеша огибать городок и крепость, но глубокие сугробы препятствовали их действиям.
Овчинников, заметив это движение врага, тревожно сказал Пугачеву:
— Видишь, батюшка?
— Вижу, — ответил Пугачев и тяжко, рывком, вздохнул. — Что делать, Афанасьич?
— Нам воевать, а тебе скрываться, батюшка! А то не дай Боже как бы в лапы тебе к ним не угодить. Я навстречь им кину сотенки полторы яицких да толпишку башкирскую, пускай задержат ворога на часок. А покамест дорога свободна, батюшка…
— Как можно, Афанасьич, — насупясь, прервал его Пугачев. — На то нет моего согласия, чтобы спокинуть армию…
— Не перечь, твое величество! — взбросив голову, уже сердито проговорил Овчинников. — Не перечь! Худого советовать не стану.
Пугачев ударил себя в грудь:
— Да лучше я лютую смерть приму, чем народ спокину!
— Брось, батюшка! Беги, пока не поздно!
— Сам беги!
— Нас-то таких много, а ты — царь! Пожалей себя и нас.
— Себя мне не жалко!
— Дело пожалей.
От сильного душевного смятения в лице Емельяна Иваныча подергивались мускулы и непроизвольно взмигивал правый глаз.
Умысел генерала Мансурова подметили и многие из пугачевцев. По два, по три, а то и в одиночку они скакали на конях, бежали пешими с разных мест к государеву знамени.
— Батюшка, втикай! — задышливо кричали люди, указывая на пробиравшихся к дорогам мансуровских всадников. — Глянь, дорога-то! Уходи, отец наш!
И вот толпа набежавших людей окружила Пугачева.
— Скрывайся, батюшка! Сохраняй себя, государь великий!
И к Овчинникову:
— Уйми, атаман, дьяволов-то, не лезли бы на дороги!
— А нешто не видите? — И атаман Овчинников махнул с коня рукой в сторону спешившего напересек мансуровцам отряда яицких казаков и башкирцев. Впереди скакал на рыжей лошади атаман Арапов.
— Детушки! — во всю грудь взголосил Пугачев. — У меня умысел был положен: либо побить всех изменников, либо с народом смерть принять.
— Ой, што ты, што ты! Тебе ли погибать?! — закричали в народе. — Не сироти нас.
Пугачев опустил голову.
— Ин будь по-вашему, — проговорил он глухо. — Поспешайте же и вы всяк в свое место!