Шрифт:
Крестьяне, их десятка два, ползали по снегу, выискивали нужное: топоры, шапки, рукавицы, пистолеты, ружья.
— В домашности все сгодится… Аркан? Давай аркан… Седла-то, седла с уздечками снимай с палых лошадей. Седла да ружья с пистолями царю-батюшке пойдут. Поди, сыщем его, надежу-государя…
В иных местах крестьяне, кряхтя и корячась на снегу, проворно переобувались: подобранные добротные валенки надевали на свои помороженные, в лаптишках, ноги.
— Ну, мужики, возище добра-то!.. А как дотащим?.. Мотри, пымают — головы ссекут!..
— Ни хрена не пымают!.. Дрыхнут! И солдатня, и начальники. Притомились все…
— Глянь! На коне кто-то бежит. Втикай, робя! — И крестьяне стадом бросились к оврагу.
— Стой, стой!.. — кричал, настигая их, всадник. — Не страшитесь, православные, это я, Максим!.. Ужли не признали?.. Я — Максим Обабкин!..
— Макся, ты?
— А кто же? — прохрипел всадник. — Ну, робя, молись Богу, Господь-батюшка нам милости послал! Полдюжины коней из крепости в рощу прибежали, там сено в стогах. Лошади-то, должно, еще днем сено-то заприметили, как бой был… У лошадей-то, чуешь, память дюжее, чем у кошек… Во!
Шестеро крестьян, прытко взлягивая, побежали к роще.
…На следующий день Голицын распорядился отслужить панихиду на могилах коменданта Елагина, его жены и бригадира Билова. В их память прогремел пушечный салют.
В числе четырех приговоренных к казни пугачевцев был повешен и старый дядька Шванвича — солдат-гренадер Фаддей Киселев. Он сам вызвался следовать из Берды за «батюшкой» в Татищевскую крепость и там нашел себе могилу.
К генерал-аншефу Бибикову и в Петербург поскакали курьеры с донесением князя Голицына о полной победе над Пугачевым.
4
На умете, куда подъехали путники, оказалось немало нагруженных скарбом подвод да с десяток верховых коней. Седла сложены в кучу, покрыты дерюгой. С полсотни было людей — пожилых и молодежи. Все они из дальних деревень устремлялись к Берде, к «батюшке».
Когда узналось, что сам батюшка приближается, народ всколыхнулся:
— Государь!
А вот и он сам. Крестьяне опустились на колени, вышел с непокрытой головой и старик Фома, хозяин умета, с ним трое бородачей — его сыны.
— Встаньте, детушки! — сказал Пугачев утомленным голосом. — Кто такие? И куда правите путь?
— К тебе, отец наш, к тебе, надежа-государь!.. — загалдели, подымаясь, крестьяне.
— Спасибо, детушки! Я в людях немалую нуждицу имею. Вот генералы царицыны наседают на меня. Крушат мою силу-то. Чаю, и посейчас под Татищевой бой идет. А я за подкреплением в Берду спешу.
— Не тужи, батюшка, не печалуйся, осударь великой, — заговорили в толпе крестьян. — Нашей мужицкой силушки будет при тебе, свет наш, сколь хошь.
— Благодарствую… Не ради себя, ради вас, мир людской, радею, — растроганно сказал Пугачев. — Ну, здорово, дедушка Фома! — обратился он к кивавшему лысой головой хозяину умета. — Вот приехали погостевать к тебе. Дай, стар человек, приют нам.
— Батюшка, отец наш! — закричал и от прилива чувств скосоротился старик. — Все для вашей милости и для слуг твоих сготовлено…
Уж из трубы дым валил, в печке потрескивали поленья, две хозяйки стряпали в обширной избе ужин.
— Ты, как поснедаешь, твое величество, — обращаясь к Пугачеву, сказал пожилой вожак артели, — ложись с Богом на спокой. А уж мы твою милость постережем. Животы положим за тебя. Уж ты поверь, с тем шли. Мы, ведаешь, из лесов сами-то, звероловы, ружьишки с собой прихватили, вот и две собачонки-медвежатницы. Эй, Андрюха! — закричал он, оглядывая сквозь густые сумерки толпу крестьян. — Отбери-ка поскореича с десяток наших, кои подюжее, да айда за мной к околице. Ребята! Оружайся! Бекеты выставим, всю ночь караул держать будем. Да парочку вершних коней, еще Волчка с Шариком. В случае чего — примчим, шум подымем!.. Сами не дозрим — псы учухают.
— Где, старинушка, ногу-то потерял? — спросил Пугачев ядреного, брюхатенького, на деревянной ноге деда.
— В прусскую кампанию, ваше величество! Бывший лизаветинский солдат.
— Под Кенигсбергом был?
— Бог сподобил, ваше величество! А при корпусе графа Румянцева, как брали крепость Кольберг, ноженька моя обманула меня, похарчилась, ядром сразило…
— Так неужели и ты ко мне против супостатов собрался?
— Этак, этак, ваше величество!.. Да ведь на коне-то я управный. Из ружья могу, а нет — так и пикой чекалдыхну!
— Ведь он, батюшка, паронщик, пароны снимает, — заголосили обступившие царя крестьяне.
— Какой такой паронщик? Не слыхивал, — сказал Пугачев.
— Да я, ваше величество, кровь останавливаю да от ран лечу, стреляных да рубленых. Сего ради зовусь — паронщик. И заговаривать могу. От пули, от картечи, от ядра…
— А пошто же себя не заговорил? — улыбнулся Пугачев.
— Да, чуешь, заговор-то спознал я опосля ноги поврежденья, ваше величество…
— Ну, послужи, послужи мне, старина!