— Бездетны, — отвечал Варнава, — он возится с лошадьми.

— И с цыганами, — добавила Данка.

— А впрочем, он добрый человек, — вставил Омнепотенский, — он мне мертвого человека подарил.

— Как мертвого человека подарил?

— А для скелета. Мы с Дарьей Николавной его сварили, и у нас есть скелет.

— Вот подлец-то, — воскликнул Термосёсов.

Учитель и Данка посмотрели друг на друга, к кому относилось это восклицание? Термосёсов это заметил и пояснил:

— Я говорю, городничий-то подлец, человека дал сварить.

— Я совсем в этом не участвовала, — отказалась, заворачивая в сторону мордочку, Данка.

Омнепотенский промолчал. Поощренная его молчанием, Данка, указав на него, добавила:

— Это вот он один все, он один и пользуется этим скелетом.

— Молодчина, — воскликнул Термосёсов, — только зачем вы всё это делали? Это ведь больше ничего, как шарлатанство естественными науками, — это теперь давно брошено.

— Я больше для того, чтобы духовенство злить.

— Ну вот! — Стоит их злить? Какие-то вы всё, посмотрю на вас, репьи: все бы вам задирать да ссориться. Это все надо вести гораздо проще. Ну, продолжайте: еще кто тут?

— Уездный начальник Дарьянов.

— Дурак, — подсказала Данка.

— И шпион, — ответил самым спокойным тоном Омнепотенский.

Термосёсов после этого слова взглянул на Омнепотенского острым, проницательным взглядом, каким он с самого приезда сюда не смотрел еще ни одного раза.

— А вы почему это знаете, что он шпион?

— Как почему, он сам сказал.

— Да, — протянул Термосёсов, — сам: — ну это, батюшка… Да, впрочем, при каком же это случае он вам сказал сам?

Омнепотенский передал известный нам разговор его в саду с Валерьяном Николаевичем и Серболовою и заключил:

— Я это выпытал.

— Молодчина, — похвалил Термосёсов, — двух сразу открыл! — и острый взгляд его мгновенно уступил место веселой улыбке.

— Нет-с, не двух, а я их несколько открыл здесь. Тут и Ахилла диакон шпион, — тоже сам проговорился, — и Туберозов.

— Ай да молодец, сколько он их открыл! — крикнул Термосёсов, хлопнув с насмешкой по плечу Омнепотенского.

— И это еще не все-с. Почтмейстерша — тоже, она письма распечатывает!

— Распечатывает!

— Да-с; это всем известно.

— Молодая она?

— Нет, у нее дочки взрослые.

— Замуж сбывает?

— Они дуры, — сказала Данка.

Термосёсов тихо крякнул, как будто в нем, как в каком-то механизме, соскочила какая-то отметка, и продолжал дальше:

— Ну, а еще кроме, кто тут водится? Лекарь, разумеется, есть?

— Есть, да дурак, — отвечала Данка.

— Больше лгун, — несмело проговорил Омнепотенский.

— Как лгун, на кого он лжет?

— Он все на себя, — отвечал Омнепотенский. — Вот еще недавно… он физиологии не знает и говорил, будто один человек выпил вместо водки керосину, и у него живот светился насквозь. Ну разве может живот светиться?

— Ну а из дам, что у вас попригоднее?

— У нас всё франтихи, — отвечал Омнепотенский. — Ни одна ничем не занимается, кроме Дарьи Николавны.

— А ты молодец, что не обчекрыжила волосенок, — заметил Термосёсов Данке, — в Петербурге это брошено, но у вас в губернском городе пропасть я видел. Не знают, дурочки, что нынче ночные бабочки этак нигилисточками ходят. Ты не делай этого!

Омнепотенский был немало сконфужен этим переходом Термосёсова с Данкою на «ты» и со скромностию, стремящеюся закрыть чужую ошибку, заговорил:

— Есть здесь Меланья Ивановна Дарьянова, Валериана Николаевича жена, она, впрочем, только очень хороша собой.

— Да у вас вкус-то хорош ли? — спросил Термосёсов.

— Это все говорят.

— Любит, чтобы за ней ухаживали?

— О, еще бы, — отвечала с презрением Данка, — в том все ведь и заботы.

— Любит?

— Страшно.

— А мужа любит?

— Я ее об этом не спрашивала, — сказала Данка.

— Не спрашивала! А ты как думаешь, если я за ней вздумаю поухаживать? Ты мне поможешь?

Данка почувствовала, что она с величайшим удовольствием плюнула бы в лицо своему просветителю, но — удержалась. Омнепотенский же глядел то на Бизюкину, то на Термосёсова, как остолбенелая коноплянка, и в матовых голубых глазах его светились и изумление, и тихий, несмелый упрек Данке.

Термосёсов же, получив определение всего общества, в котором ему предстояло ориентироваться, немедленно прервал столбняк Омнепотенского, сказавши ему:

— Ну, а расскажите же мне теперь, из-за чего же вы тут воюете и как вы воюете? — и получил от Омнепотенского подробное описание его ссор, побед и поражений. Термосёсов потеребил и помял в пальцах свой нос и сказал: