— Этак ведь, друг мой, семьдесят лет прожил и все думал, что увижу что-нибудь лучшее, и что же вижу? Сознаюсь, и откровенно сознаюсь, что много вижу лучшего, но… не для меня! То есть извини, пожалуйста; я не так выразился: не то что не для меня, а не для того, что мне всего дороже: не для освобождения и возвышения духа. Оковы рабства пали, а дух убитый не встает, а совесть рабствует. Скажи, пожалуйста: какое это такое наше время, когда честный человек только рот разинет, ему в самый же рот и норовят плюнуть, а смутьяны всякие как павлины гуляют и горгочат, и всему этому якобы так быть надлежит?

— Комическое время, — отвечал Туганов, поворачивая в руках круглую золотую табакерку.

— Школы, школы стране нет! — заговорил вдруг, весь оживившись, Туберозов.

— А ты тургеневский «Дым» читал? — неожиданно перебил его Туганов.

— Читал.

— Что ж? Как?

— Что ж? да все правда.

— Да я думаю, что правда. Эко генералы-то, какая прелесть! Его там теперь, как приедет, принимать не будут… Я про Тургенева говорю.

— Да, — отвечал, не слушая, Туберозов.

— И ничего, таки ровно ничего в сокровищницу цивилизации и знаний нашей рукой не положено.

— Ну… государственный смысл… здравый смысл народа…

— Это, брат, не для мира, а для себя, да и то не заработано, а пожаловано.

— Да и школы нет! Нешколеный медведь только ломит, — ответил Туберозов.

— Да ведь тот же Тургенев тоже отлично сказал, что «русский человек и Бога слопает», — он его и слопает.

— Ну… Русь не безумна: один безумный говорит: «несть Бог».

— Да, да, Соломон-то, брат, жил поюжнее нас с тобой. — Туберозов посмотрел на Туганова и спросил в некотором смущении и сказал:

— Это к чему же, позволь спросить?

— А к тому, что вера-то… нежная очень вещь…не по климату она нам, оттого и плодов ее нет.

— Пармен Семеныч, это слово жестоко!

— Да что же, душа моя, делать: я ведь это и не в раздражение и не в упрек никому! Ты смотри, у южных народов, у итальянцев или испанцев, — фантазия богатая и веры много; а у северных народов скудно на то и на другое, они и реальнее и меньше верят.

— Но тогда все-таки, если это уж так, то зачем же одной рукою креститься, а другою черту поцалуй посылать… — сказал обиженный Туберозов.

— Тоже реализм: «Богу служи и черта не гневи». Я с детства помню, когда народ жарче молится? Когда говорят «о великой и богатой милости». Хлеб, тулупы, да теплые избы на уме у него.

— Ты забываешь про раскол: его душили и жали за веру; а они ведь русские тоже.

— Да что ж раскол? Раскол упрямство, а вот перейдет он через ваши руки и тоже реалистничать начнет.

— Ну если вы всё это так признаёте, зачем же хитрить? На что шарлатанить? Этот же твой «просо-хлеб» объезжает губернию, сам в соборы заходит да благословения принимает, а тут же Варнавок признаёт необходимыми на свете.

— Эти Варнавки, это их европеизм, это он их всё донимает. Европейцами хочется, чтобы их звали.

— А я думаю, — это просто… измена.

— А я думаю, — еще гораздо проще: это глупость.

— Во-от!

— Да, конечно. Из-за чего кто станет изменять? Вздор! Выгод им нет изменять, а так это вот на европеизм они уловлены, а не понимают, что этот европеизм для нас сегодня и вред, и глупость.

— Вот, вот, вот! и я тебе скажу, Пармен Семенович, что мне приходит в голову… что я себе решил, что против этого пора и ополчиться.

— И что же ты сделаешь, как ополчишься? — спросил Туганов.

— Да что, брат, сделаю? Конечно, я далеко стою в углу из которого меня нигде не видно; но ведь не умрешь, так и не оживешь, — один пропадает, является другой на его место, — вот где надежда!

— Да, да, да! Вот тебя куда потянуло: пострадать захотелось?

— Порадеть душа жаждет.

— Ты, отец Савелий, маньяк.

— Ну еще что измысли!

— Да, конечно, маньяк. Ты цел сидишь, так тебе хочется, чтобы тебя стерли.

— Пускай меня сотрут, — что за беда такая?

— Да и сотрут, — сказал Туганов.

— Да и что же, братец, во мне: я уж и стар, и хил… жены, конечно, жалко.

— Подожди лучше покуда, — сказал Туганов.

— Нельзя, дружище: в народе шатость большая.

— Оставь эти тревоги! у народа в сборе страшный умище, а что хаос велик, — ну, — из хаоса свет создан. Береги себя: шверноты <?> своих берегут, и нам друг другом не надо транжирить. Дьявол хочет сеять нас как пшеницу, и поодиночке, брат, и рассеет, а ты держись своего и надейся, на что царь надеялся, свободу подписывая. Понадеемся на смысл народа. Погоди, он сам в премудрой тишине идет к хозяйству над собою. Его amis du peuple, [26] эти первые сметили и ударились к тем, для которых в просе виноград возят. Они будут чиновалить да подслуживаться, а земский ум складываться да крепнуть, да тогда и посмотрим кто кого. Дай срок и не торопись теперь под их суд попадать, — не поцеремонятся они.