Термосёсов расхохотался и сказал:

— Неужто же вы думали, что я вашу руку буду цаловать?

Дьякон и рассердился, и не рассердился, но ему эта выходка немножко не понравилась. После этого они, впрочем, сейчас и отправились по домам, семейство почтмейстерши, дьякон и Данка Бизюкина.

Термосёсов предложил свои руки почтмейстерше и Данке, а Ахилле указал вести двух почтмейстершиных дочерей, Ахилла был на это готов и согласен, но девицы несколько жеманились: они находили, что даже и в ночное время все-таки им неудобно идти под руку с человеком в рясе. Притом же у дьякона в руках была его знаменитая трость, сегодня утром возвращенная ему отцом Туберозовым.

Заметив смущение барышень и их нерешительность идти с ним, Ахилла порешил весьма просто:

— Чего вы, — сказал он. — Меня-то конфузиться вам? Да я вас помню, еще когда вы у мамаши еще в фартучке были, — и с этим взял их обеих под руки и повел.

Ахиллу несколько стесняла его палка, которую он должен был теперь нести у себя перед носом, но он ни за что не согласился доверить ее Омнепотенскому, говоря, что «она чужих бьет». Они завели домой почтмейстерских дам, и здесь, у самого порога калитки, Ахилла слышал, как почтмейстерша клеветала Термосёсову на Порохонцеву.

— Верьте, что врет, — говорила она. — Верьте!.. Понятно, ему, старику, нечего больше говорить, как что верит.

— А, она податлива?

— Еще бы!

— Слабовата.

— О, да конечно! — отвечала почтмейстерша. — Ведь когда у нее первый сын родился, то князь, у которого ее отец управляющим был, говорил: «Очень жалею, говорит, что не могу поехать к Порохонцевой на крестины, — религия, говорит, не позволяет». Понимаете, по нашей религии отцу нельзя быть при крестинах.

— Да, да, да, да, понял! — подхватил Термосёсов. — Князь молодец: религия ему…

— Да-с… религия? — почтмейстерша засмеялась и добавила: — вы видите, к ней Туганов заезжает, но он у меня вот эту вторую дочь крестил. Он мне тоже сказал: жалко, говорит, что не мог у вас быть, но к вам на крестницыны именины моя жена приедет. — Ольга Арсентьевна с ума сойдет от этого… Как же, ведь она у нас первая дама: аглицкие книги читает! А я говорю: «Я бы очень рада хоть и русские почитать, да некогда, — совершенно некогда мне читать». — Почтмейстерша вздохнула и, приставив палец ко лбу, заключила:

— Да и научит ли еще, Андрей Иванович, чтение, у кого тут своего нет?

— Глупость это чтение! — решительно сказал ей Термосёсов.

— Не правда ли, я говорю? Трата времени.

— Как нельзя умнее рассуждаете, — утверждал Термосёсов.

— Влюбился да женился, влюбился да застрелился, да и все тут. А к тому ж уж нынче люди стали умней и не стреляются из-за нас. Незаменяемости этой больше не верят, не та, так другая утешит.

— Да, разумеется: абы баба была! — обронил неосторожно Термосёсов и тотчас, спохватясь, добавил: — Удивительно, ей-Богу, как вы здраво рассуждаете. Женщина нужна человеку: умная, толковая, чтоб понимала все, как вы понимаете… вот это я понимаю, а не стреляться.

— Я надеюсь, что мы с вами будем видеться? — спросила, протягивая ему руку, почтмейстерша.

— В этом не сомневаюсь. А позвольте… Вы говорили, что вам нравится, что у Порохонцевых на стене вся царская фамилия в портретах?

— Да, мне это давно очень, очень хочется. Знаете, у служащего в какой-нибудь такой день, когда чужие люди… это очень идет.

— Я вам это устрою.

— Помилуйте, — застенчиво отпрашивалась почтмейстерша.

— Нет, да что ж такое, мне ведь это ничего не стоит. У меня было фотографическое заведение. Есть у меня все: Государь и Государыня, и Константин Николаевич и Александра Иосифовна — всех вам доставлю.

— Но вам они самим, может быть, нужны…

— Нет! да я себе, если захочу, опять сделаю. Это ведь сколько угодно можно печатать. А у вас… я завтрашний день к вашим услугам, непременно, — и Термосёсов с нею раскланялся.

На дворе было уже около двух часов ночи, что для уездного города, конечно, весьма поздно, так что бражничать было бы совсем неуместно, и Омнепотенский размышлял

только о том, каким бы способом ему благополучнее уйти домой с Ахиллой или без Ахиллы, но Термосёсов все это переиначил. Тотчас же, как только он расстался с почтмейстершей, он объявил, что все непременно должны на минутку зайти с ним к Бизюкину.

— Позволяешь? — отнесся он полуоборотом к Данке.

— Пожалуйста, — ответила несколько сухо Данка.

— У тебя питье какое-нибудь дома есть?

Данка сконфузилась. Она, как нарочно, нынче забыла послать за вином и теперь вспомнила, что со стола от обеда приняли последнюю, чуть совсем не пустую, бутылку хересу.

Термосёсов заметил смущение хозяйки и сказал:

— Ну, пиво небось есть?

— Пиво, конечно, есть.

— Я знаю, что у акцизных пиво и мед есть всегда. И мед есть?