Шрифт:
— Да с вами именно об этом никто и не спорит, — успокоил его Туганов.
— Вам, верно, Англия нравится, — метнул ему Варнава. — Эти перелеты Омнепотенского более не сердили Туганова и даже показались ему вдруг очень забавными.
— Да, мне очень нравится Англия, — отвечал он.
— Вот видите: я это отгадал! — воскликнул Омнепотенский. — Она именно в том, верно, вам нравится, в чем мы на нее похожи.
— Но там же-с лорды есть, лорды, лорды.
— Да, там это старо и подгнивает уж, а у нас недавно свои новые лорды заведены.
— Наше дворянство тоже не новость-с.
— Да-да, что же дворян считать: они уже выведены в расход и похерены.
— А вам, конечно, и досадно, и жаль, что исчезли сословные привилегии.
— Нет, мне жаль, что они не исчезли, а даже вновь создаются: исчезли лорды грамотные, теперь безграмотные учреждены.
— Кто же это такие, это привилегированное у нас сословие? — спросил Омнепотенский.
— Мужики.
— Что-о-с! Да в чем же заключаются их привилегии?
— А в чем заключаются привилегии лордов?
— Не знает, — громко буркнул Термосёсов.
— Позвольте-с!
— Да ничего, — не знаешь, — отозвался Ахилла.
— Наши мужики имеют свой сословный суд, которого кроме их никто не имеет.
— Да вот вы как! — отвечал Омнепотенский.
— А вы как?
— А вы же как? — смеясь, отозвался в ноту Туганову Термосёсов.
— Я имею об этом свои суждения, — отвечал раскрасневшийся Омнепотенский.
— Да разве, разве обо всяком предмете можно иметь несколько суждений? — ядовито обрезывал его Термосёсов.
— Одно будет справедливое, другое — несправедливое, — проговорил Дарьянов.
— Ведь правда-то одна бывает или нет? — внушал Варнаве дьякон.
— Между двумя точками только одна прямая линия проводится, вторую — не проведете, — втверживал Термосёсов.
— И прямая всегда будет кратчайшая, — пояснял Дарьянов.
Туганов в душе смеялся над этой дружной поддержкой, которую встретило его последнее шутки ради сказанное замечание, а Омнепотенский злился.
— Да это что ж? ведь этак нельзя ни о чем говорить, — кричал он. — Я один, а вы все вместе говорите. Этак хоть кого переспоришь. А я знаю одно, что ничего старинного не уважаю и что теперь надо дорожить всякими средствами, чтобы образовать народ.
Омнепотенский сильно подчеркнул слова всякими средствами, а Туганов, как бы поддерживая его, сказал:
— Да это даже так и делается: у меня в одном уезде мировой посредник школами взятки брал.
— Ну да-с, как же братки взял… Нет-с!
— Уверяю вас, брал, да я его и не осуждаю: губернаторы, чтоб отличаться, требуют школ, а мужики в том выгод не находят и не строят школ. Он и завел: нужно что-нибудь миру, — «постройте, канальи, прежде школу». Весь участок так обстроил.
Туганов встал и, отыскав хозяйку, извинялся перед ней, что все попадает из спора в спор; и сказал, что он торопится и хотел только непременно ее поздравить, а теперь должен ехать. На дворе зазвенели бубенцы, и шестерик свежих почтовых лошадей подкатил к крыльцу легкую тугановскую коляску; а на пороге вытянулся рослый гайдук с англицкой дорожной кисою через плечо.
V
Туганов и Плодомасов через минуту должны были уехать, но Омнепотенский не хотел упустить и этой минуты: он отбился от терзавших его Термосёсова и Ахиллы и, наскочив на предводителя, спросил:
— Скажите, пожалуйста, правда это, что дворяне добиваются, чтоб им отдали назад крестьян и уничтожили новый суд?
Туганов спокойно отвечал, что это неправда.
— А зачем пишут, что народ пьянствует и мировые судьи скверно судят?
— Потому что это так есть.
— Ну это значит пятиться назад! — воскликнул Омнепотенский.
Туганов посмотрел на учителя и, обратясь к дьякону, сказал:
— Возьми-ка, отец Ахилла, у моего человека нынешие газеты мои.
Ахилла вышел в переднюю и возвратисля с пучком сложенных газет.
— Прочитай вот это! — указал Туганов дьякону, подавая один номер.
— «Из села Богданова»?
— Да, «Из села Богданова».
Ахилла откашлялся и зачитал, кругло напирая на о:
«Из с. Богданова. (Ряз. губ.) Земля в нашей местности хороша, и хотя требует удобрения и серьезного ухода, но и вознаграждает труды. Но откуда же здесь та страшная, подавляющая бедность, которая гнездится в каждой хижине, под каждою кровлею? Ведь не судьба же назначила народу быть под вечным рабством нужды и голода? Наши мужики живут кое-как, перебиваясь из дня в день. Страсть к вину неодолима, и она самый страшный враг нашего народа. Нужно пожить в деревне, чтобы увидеть и поверить, в каком огромном количестве истребляется вино. В Богданове нет кабака, но в соседней деревне Путкове, лежащей в полуверсте отсюда, их 3 рядом, а деревня небольшая. Тут-то и пропивается хлеб, отсюда-то и выходит голод. Ведь кроме хлеба пропивать нечего. Ни промыслов, ни ремесел нет у нас. Что делают мужики зимою? Почти ничего, кроме немногих, уходящих на сторону. Но отчего же они ничего не делают? Потому что не умеют ничего делать, да и делать нечего, да и охоты нет. Нужна предприимчивость, нужно уменье. А этому надо нас учить и работу дать надо. Кто же обязан сделать это?»
— Это, верно, «Весть»? — воскликнул Варнава.
— Нет, — это «Биржевые ведомости».
— Ну и что ж такое, что лежат мужики?
— То, что они портятся, — заваляться могут.
— Бесхозяйство пойдет, — поддержал другой гость.
— Пьянство, — сказал третий.
— И нищета.
— Под лежачий камень вода не пойдет.
— Не почесавши и чирей не сядет, — закончил Ахилла.
Туберозов опять покачал ему головою, а Захария шепнул: «Веред, надо говорить веред, а не чирей».