Просто она предательница. Вот и все. Британцы — непонятно как — подставили мне ее, а я купился. Повелся, как тот осел, которому перед носом повесили морковку на палке. И чуть сам не стал предателем.

А за предательство есть только одно наказание…

— Мы приехали… Вставайте, князь, вас ждут великие дела! — Отчаявшись обратить на себя внимание, действительный статский советник Иван Иванович Кузнецов весьма больно толкнул меня в бок, и только тогда я вернулся в этот мир.

— Да… Я понял.

— Мы будем внизу. Сноу желательно взять живым, остальные — на ваше усмотрение. Ничего не бойтесь. Если даже будет стрельба — полиция не приедет по вызову.

Я должен поступить как мужчина. Как мужчина, которого предали — господи, бред-то какой… Кто кого предал? Меня? У нее есть какие-то обязательства передо мной? Страну? Как все глупо, неправдоподобно, невозможно… До невозможности бредово…

Я вышел из машины. Пистолет — его я положил в потайной карман пиджака — весил, казалось, килограммов десять, холод его стали я чувствовал даже через рубашку. Тучи накрывали город сплошным покрывалом, и во тьме молочно-желтыми шарами висели фонари. Безмолвными исполинами, словно стражи, стояли по обе стороны дороги кедры. Взглянул на часы — до полуночи полтора часа.

— Этот?! — Мехмет первым заметил идущую к двери фигуру. Что-то в походке было странное, так обычно идет пьяный или больной человек, медленно, слегка покачиваясь и внимательно рассчитывая каждый шаг.

Сидевший за рулем Сноу повернулся, вгляделся, пытаясь распознать в черной фигуре, освещаемой только светом уличных фонарей и окон, знакомые черты. Как раз в этот момент змеистая синяя молния разрезала мглу неба, фотографической вспышкой осветив окрестности…

— Кажется, он… Больше некому. Он!

— Берем? — Мехмет опасно подобрался, словно бойцовая собака перед прыжком.

— Сидеть! — резко ответил Сноу. — Я сказал, когда он в доме будет, тогда и берем. Тут пара человек уже хотели его взять — в морге сейчас лежат! Следом хочешь?

— Я этого кяфира руками порву, — мрачно сказал Мехмет, — голыми руками…

— Когда я скажу, только тогда и порвешь! — с угрозой в голосе проговорил Сноу. Мехмет хотел что-то сказать, но передумал. Англиз сейчас для него эмир, за неподчинение эмиру с отступника полагается снять живьем кожу. Ничего, придет и другое время…

— С бабой что делать? — угрюмо спросили с заднего сиденья.

— Что хотите…

Дверь открылась сразу — как будто Юлия ждала прямо за дверью. Сегодня она надела длинное, черное, пошитое в Париже платье, готовясь к разговору. Возможно, самому важному разговору в жизни их двоих. Когда зазвенел звонок, она бросилась к двери, открыла — и замерла на месте… По лицу своего возлюбленного она сразу поняла, что он — знает. Все знает.

Не говоря ни слова, она отступила в прихожую. Руки и ноги наливались мертвящим холодом…

Действительный статский советник Гиви Несторович Карадзе, товарищ начальника отдела контрразведки, молодцевато, одним движением выскочил из таксомотора, подхватил толстый кожаный, набитый бумагами портфель, с которым не расставался. Портфель был набит бумагами по текущей работе — почему-то Карадзе не доверял сейфу даже в своем служебном кабинете и считал, что на плече эти бумаги будут в большей безопасности, чем за бронированной дверью сейфа. Сегодня в этом портфеле были бумаги только по одному делу — по результатам наблюдения за неким Моисеем Ароновичем Гирманом. Результаты были обнадеживающие — только совсем не в том направлении. Карадзе просто не знал, что делать с информацией, которую он получил. А бюрократическая мудрость, проверенная десятилетиями, гласила: когда не знаешь, что делать, посоветуйся с начальством. Именно это и собирался сделать Карадзе — вот только начальство в лице несменяемого товарища министра внутренних дел Кахи Несторовича Цакая очень уж место выбрало странное для встречи. Не кабинет в здании министерства, защищенный от прослушивания, а задняя комната в здании Императорского яхт-клуба. Место достойное, слов нет — вот только для тайных встреч, на взгляд товарища начальника департамента контрразведки, совсем неподходящее. Но начальству виднее…

Войдя в здание, Карадзе кивнул швейцару, тот внимательно всмотрелся в него. Карадзе членом клуба не был — не тот уровень.

— Каха Несторович, — тихо сказал Карадзе швейцару, и тот, не меняя бесстрастного выражения лица, кивнул.

— Разумеется. Пройдемте.

Обслуживание в Императорском яхт-клубе было всегда на самом высшем уровне…

Каха Цакая располагался в своем любимом кресле, в глубине комнаты. Камин сегодня не горел — его заменяло несколько толстых свечей в массивных бронзовых подсвечниках. Лицо постоянного товарища министра тонуло в полумраке…

— Итак, Гиви. Расскажи нам о своих изысканиях…

Карадзе вздрогнул, оглянулся — ему показалось, что в этой комнате, больше похожей на комнату в склепе, есть кто-то еще, кроме него, и за это он был вознагражден сухим, больше похожим на кашель смехом.

— Никого нет. Здесь только мы двое. Ты присядь, присядь поближе, Гиви, в ногах все равно правды нет, генацвале.

Карадзе, знавший Цакая много лет, работавший с ним, за это время прекрасно научился распознавать настроение и даже оттенки настроения своего шефа. Прорвавшееся грузинское слово означало, что товарищ министра волнуется намного больше, чем хочет это показать.