Август глубоко погрузился в мысли о разнообразии и запутанности жизни.

— Но, — сказал он, — раз проповедник тебе безразличен, чего же это я так страдал из-за него?

Корнелия засмеялась и сказала, что и она этого не знает.

Август проиграл в этой игре, на которую поставил так много. Так это досадно; он чувствовал себя, словно его поставили кверху ногами. И серебряное кольцо, значит, тоже не имело значения. Мы остались с длинным носом, Август, остались в дураках, как много раз прежде. Мы ничего не понимаем в любви, это наша слабость, и с кислой рожей можем сами посмеяться над собой, над своим вечным поражением...

— Ну, если ты выйдешь замуж за молодого, красивого парня, Корнелия, то это, чёрт возьми, разница. Тогда я ничего не скажу.

Теперь настала её очередь, и кажется, именно об этом-то она и хотела говорить с Августом.

— Дело в том, что у нас всё ещё очень неопределённо.

— Вот как! Может быть, он вовсе тебе не так уж сильно нравится?

На этот вопрос она не ответила. Потом покачала половой. Потом заплакала.

О, многообразие и запутанность жизни! Дело в том, что у неё был ещё другой парень.

Август онемел.

И вышло так, что с другим всё было гораздо определённее, но только Гендрик не оставляет её в покое. Теперь она совсем не знает, как ей быть. Сегодня днём он приходил и сказал, что застрелит их обоих.

— Тише, тише, подожди немного! Кто сказал, что он застрелит?

— Гендрик. Тот самый, который прошёл мимо.

— А как зовут другого?

— Беньямин. Он из Северной деревни. Но Гендрик хочет застрелить его, стереть его с лица земли.

— О, как бы не так! — фыркнул Август.

— С него станется. Он ходил и спрашивал Осе.

— Осе? Это ерунда!

— Осе дала ему много советов, потому что она сердита на нас и хочет наказать нас. А это происходит оттого, что была одна ночь, когда мы не могли приютить её; с того времени она непременно хочет проучить нас. Она такая злопамятная. И всё вместе это так тяжело!

— Не стоит на это обращать внимания, — пробовал Август утешить её. — Он не посмеет стрелять. А потом я устрою так, что Осе посадят под арест. Это я сумею сделать. Я давно уже думал об этом.

— Благослови вас бог! — сказала, всхлипывая, Корнелия. — Я так и знала, что мне надо было поговорить с вами...

Август почувствовал себя польщённым и стал ещё больше утешать её:

— И как только ты могла вообразить, что Гендрик посмеет стрелять! Сколько ему лет?

— Двадцать два. А Беньямину двадцать четыре.

— Тогда возьми лучше Беньямина, — порешил Август. Ему ужасно хотелось, чтобы теперь она поглядела на него, ему хотелось открыться ей, час наступил. — Не плачь, ведь ты ещё такая молодая! Разве я плачу? Я-то ведь старая посудина, — да, это так, и ты, пожалуйста, не спорь, — я живой образчик старой посудины, всё равно как падучая звезда, которая сверкнёт по небу и исчезнет, — и ты не протестуй против этого. Но моё время было, и это было замечательное время! Да, побьюсь об заклад, что это именно так было. Будь уверена, — начал он хвастаться. — Боже мой, в молодости не было мне равного, такой я был молодчина! И один раз трое хотели меня, а у тебя их только двое. А в другой раз девушки побежали за мной и прямо по льду. Меня-то лёд держал, но их было пятеро, и они все провалились. Я никогда этого не забуду. Две из них были замечательно красивы...

— А... а девушки спаслись? — спросила Корнелия в ужасе.

— Я спас их, — успокоил её Август.

Если он дал маху с проповедником, то теперь он исправил свою оплошность. Он развлёк её, утешил самого себя выдумками, а может быть, и сам поверил им. Рассказав много историй, он выдумал под конец и эту. Это было в жаркой стране, молодая девушка сидела на пороге своего дома и играла на губной гармонике. Было так приятно её слушать, а имя девушки он даже назвать не хочет: такая это была красавица. Вокруг её шеи обвивалось несколько нитей жемчуга, а на теле была лишь вуаль: стояло летнее время и было жарко. На их языке она называлась Синьорой. Как только она его увидала, она тотчас встала, пошла к нему навстречу, улыбнулась ему, попросила его войти и не захотела сесть ни на какое другое место, как только к нему на колени...

— Ах, Корнелия, вот это была любезная! Но дело вышло дрянь, когда мне опять понадобилось вернуться на корабль, потому что я прибыл туда на своём корабле: не помогали никакие уговоры, она во что бы то ни стало хотела ко мне на корабль и ни за что на свете не желала расстаться со мной. И знаешь, что я сделал? Я взял её с собой, я надарил ей всего, дал ей такое множество вещей! Но само собой разумеется, с берега по мне открыли бешеную стрельбу.

— Они стреляли?

— Да, но в те дни это не могло повредить мне. Но самое ужасное было после, когда ей пришлось расстаться со мной, сойти на сушу: она ни за что не хотела и так плакала.

— Почему же вы не остались с ней?

Август: — Совершенно немыслимо. Разве мог я оставаться со всеми? Она была не единственная. Но она долго находилась в моём салоне и была очень довольна и счастлива. Да, это было время! — сказал Август и вздохнул.

Вероятно, ему нравилось размазывать эти трогательные истории, они его удовлетворяли, и удовлетворяли вполне. Когда Корнелия его спросила, не был ли он женат, ему хотелось ответить: нет ещё! Но вместо этого он с грустным видом заявил, что, верно это было ему не суждено. О, чего он только не испытывал! Однажды — это было в стране, где растут пальмы и изюм, — он был окончательно помолвлен и должен был жениться, и всё-таки они не стали супругами.