Лола взяла медбрата под руку. Тому явно не хотелось оставлять Ингрид, но и нежелания составить ей компанию она не заметила. Похоже, парень без комплексов, можно говорить с ним напрямик.

— Ты сегодня разыграл перед нами сцену из «Я приду танцевать на ваши могилы», [19] Диего?

— Если скажу правду, вы мне не поверите.

— А ты попробуй. Сегодня я смотрю на вещи широко.

— Я и сам точно не знаю, почему пригласил Ингрид танцевать.

— И это все? Смотри, твое объяснение такое легкое, что уже улетучилось.

— Тогда дайте мне время подумать.

— А я полагала, что ты работаешь в отделении скорой помощи.

— Лола, будьте снисходительны.

— Хорошо, сделаю для тебя исключение. Итак, рассказывай.

— В больнице все больше и больше работы и все меньше и меньше средств к существованию. Кроме того, иногда я скучаю по Мадриду. Там я почти каждую ночь бывал где-нибудь. Я должен танцевать, чтобы отвлечься. А еще…

— А еще?

— Мне это показалось самым простым способом показать Ингрид, что с Алис я вел себя как настоящий подлец. Такое объяснение вас устраивает? Надеюсь, что да, потому что другого у меня нет. Или же придется солгать вам.

— Вообще-то меня мало волнуют танцевальные движения. Меня интересует движение совсем в другую сторону. И держу пари, что ты его уже начал.

— О чем вы, Лола?

— О движении в сторону телеоператора.

— Ингрид была слишком трезвой, а вы во всем перехлестываете через край.

— Ты мог бы быть и полюбезнее, мой мальчик!

— Не стоит обижаться, вы мне очень нравитесь такая, какая вы есть.

— В таком случае, ты меня проводишь. Где он живет?

— Кто?

— Ну хватит. Раз ты умеешь находить интересные сайты, то сможешь найти и нужный адрес. Тем более адрес типа, который проводит жизнь на глазах у тысяч пользователей Интернета.

— Если телеоператор Жюль действительно из семьи булочника, то тот живет на проспекте Стефан-Малларме.

— Отлично! Скажи, как ты это узнал.

— Вы ведь узнали церковь Святой Одилии, я тоже. В Париже не так уж и много церквей из розового кирпича в неовизантийском стиле.

— Но поблизости есть только одна булочная, верно?

— Булочник есть в «Желтых страницах». Его зовут Ришар Паризи.

— Для медбрата совсем неплохо. Ладно, давай возьмем такси.

— Моя «веспа» стоит возле «Красавиц».

— Ты представляешь меня сидящей на мотоцикле?

— Будем как Одри Хэпберн и Грегори Пек в «Римских каникулах».

— Ты хочешь вывалять меня в муке, как усы Ришара Паризи, чертов мальчишка. А как насчет шлема?

— У меня всегда есть запасной.

— Для девушек?

— Совершенно необязательно.

— Я буду присматривать за тобой и за Ингрид. Не вздумай испортить ей жизнь. Только кажется, что она крутая, а на самом деле это нежный цветочек.

— Я без конца всем объясняю, что никому не хочу портить жизнь, а скорее наоборот, но мне никто не верит! — сказал он, одарив ее широкой белозубой улыбкой и красным шлемом.

Сам он надел ярко-оранжевый. «Веспа» же была розовой. Испанец и американка оба питали слабость с диким цветам.

— Думаешь, я не видела, как ты притащился со своими гладиолусами? — фыркнула Лола. — Поехали.

Обхватив его за пояс, Лола заметила, что парень худой как щепка. К тому же от него хорошо пахло. Как бы Ингрид, которая никогда не умела вести себя с мужчинами, не потеряла голову и не наделала глупостей. А пока работник скорой помощи притормозил и высматривал на улице булочную. Церковь Святой Одилии легко узнать по ее изящной колокольне. Окружная автомобильная дорога была близко, а эта неуместная церковь, казалось, попала сюда с берегов Босфора. В самом же проспекте Малларме не было ничего особенного.

— Тут, — сказал он, останавливаясь.

Лола, по возможности сохраняя достоинство, слезла с безвкусной «веспы». Она сняла шлем и смотрела, как он снимает свой. Даже с этой штуковиной на голове он оставался красивым. Беда да и только.

Витрина булочной говорила о многом. Она излагала сагу семьи Паризи. Они занимались хлебопекарным ремеслом из поколения в поколение и хвалились, что пекут самые расхрустящие багеты в Париже. Развеселый Ришар позировал вместе с телеведущей, которая улыбалась белозубой улыбкой маленькой акулы. Была также блондинка лет двадцати в таком же безупречно-белом колпаке и фартуке, как у весельчака Ришара.