Перед тем, как завести очередную группу на помост, всех детей, включая и Актис, заставили раздеться донага. Надсмотрщик хотел и женщинам приказать сделать то же самое, но распорядитель знаком отменил его слова.

Актис бросило в жар от стыда, когда она оказалась на помосте и десятки глаз стали обшаривать ее с головы до ног. Чтобы как-то спастись от этих взглядов, она села на дощатый пол, обхватила руками ноги, прижав их поплотнее к бедрам и положила подбородок на колени. Кое-кто в зале заметил ее смущение, раздалось несколько смешков. Актис не обратила на это внимание. Её взгляд бессознательно скользил по залу, пока не остановился на какой-то неодушевленной детали. За ее спиной робко встала маленькая смуглянка, слева закопошился мальчуган, дергающий за платье свою ставшую внезапно равнодушной мать. Второго ребенка женщина держала на руках и тихо покачивала, боясь, что тот раскричится.

Женщину, бывшую с ними, распорядитель — тощий, лысый, с огромным носом мужчина, сразу же отдалил от остальных и вывел в центр прямо к зрителям. Здесь он собственноручно снял с рабыни платье и бросил к ее ногам. Когда женщина почувствовала скольжение падающей с нее одежды, она в отчаянии откинула голову слегка назад и правой рукой прикрыла глаза. Этот жест получился изящным и грациозным. В мужских рядах пробежало легкое волнение. Рабыня была так хороша, что даже видавший виды распорядитель был очарован ею. Наконец, он вспомнил свои обязанности и, схватив костлявой рукой ладонь невольницы, открыл ее лицо.

Затем заглянул в пергамент и зашевелил губами. Женщина стояла, опустив глаза в землю, и не смотрела на своих мучителей. Одинокая слеза побежала по ее щеке.

— Мигдония, — прочитаа распорядитель. — Невольница двадцати лет от роду, родом из Парфии. Привезена в Италию в пятилетнем возрасте и выращена в доме Гая Юлия Мигдония. Нрава кроткого, без дурных привычек, в воровстве не замечена. Может прислуживать и ухаживать за волосами. Грамотна — умеет читать, писать и считать…

Затем он назвал ее рост, вес, размер ноги, цвет глаз, другие отличительные знаки и исходную цену. Торг начался. Желающих было много, и цена на рабыню быстро росла. Наконец сумма стала настолько высокой, что лишь несколько желающих спорили за право владения невольницей. Тут спор затянулся, потому что оставшиеся участники торга стали прибавлять столь мелкие суммы, что это было похоже на борьбу характеров, а не кошельков. За этим соревнованием с огромным интересом следили те зрители, что покинули поле сражения ранее и теперь ждали, чем все кончится.

Наконец осталось всего два участника спора — мужчина в латиклаве сенатора [12] и старик, такой старый, что сидел на принесенных с собой подушках, и трое рабов поддерживали его, не давая упасть. Поединок принял серьезный характер. За парфянку уже давали девять тысяч сестерциев. К сумме в девять тысяч сестерциев старик прибавил динарий. Сенатор задумался. В зале стояла тишина. Все с напряжением ждали, кто победит.

— Девять тысяч сто десять сестерциев! — сказал сенатор.

— Даю еще динарий? — крикнул бабьим голосом старик, Он был бледен как мел, и изо рта у него стекала слюна.

— Даю еще пять динариев, — в наступившей тишине еще раз повторил старик.

Сенатор с трудом дышал от гнева. Он был толст и его мучила одышка. Он что-то считал на пальцах и раздумывал, продолжать ли торг. Распорядитель деревянным чиновничьим жезлом стукнул о трибуну.

— Девять тысяч сто тридцать четыре сестерция! — громко объявил он. — Уважаемые граждане, кто даст больше?

В зале стояла полная тишина, было слышно лишь дыхание сенатора, да скрип помоста, на котором стояли рабы. Вдруг раздался властный и уверенный женский голос:

— Девять тысяч пятьсот!

Старик резко повернулся. Его головка от столь резкого движения чуть было не слетела с плеч. Сенатор от неожиданности задохнулся.

Все смотрели в сторону нового участника торга. Это была высокая, блистающая роскошью самоуверенная матрона. Все присутствующие с почтением слушали, что она скажет дальше. Но та молчала. Она ждала дальнейших событии.

— Девять тысяч пятьсот сестерциев! — деланным равнодушным голосом объявил распорядитель.

Затем он опять осведомился у присутствующих, не хочет ли кто-нибудь из них добавить к вышеуказанной сумме. Но ему никто больше не ответил.

— Бывшая рабыня Гая Луция Мукелы Мигдония продана с позволения божественного нашего императора Клавдия и государства новой владелице Деции Фабии из рода Катула, — объявил тогда распорядитель.

Мигдонию одели и отвели тут же подбежавшие рабы Деции Фабии. Распорядитель подошел к сидящей Актис, заставил подняться и вывел ее на то же место, где только что стояла Мигдония. Актис предстала перед публикой. Лицо её пылало огнем, хотя внешне было бледным, сердце металось в груди и неистово хотело вырваться наружу. Руки потянулись было к еще только начавшейся развиваться груди, чтобы прикрыть её, но распорядитель шепотом приказал ей опустить их.

С величайшим усилием девочка выполнила приказ. От волнения она не видела вокруг себя ничего и не слышала, как распорядитель объявлял, что она родам с Лесбоса, ребенком привезена в Италию, росла и воспитывалась в доме Люции Флавии Домицианы и прочие подробности об ее внешности и характере. Как ни странно, судьба девочки, вернее ее последние похождения были известны многим из присутствующих, потому что дело Демиция получило широкую огласку, и девочку встретили с любопытством. Но желающих купить Актис было не так уж и много. И опять ко всеобщему удивлению девочку купила за четыре тысячи сестерциев та же матрона, что купила парфянку.