Первая любовь всегда кончается трагично.

– Опять начиталась Мопассана! – со злостью сказал я. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела его читать, что он на тебя плохо действует! Ты становишься какая-то обреченная…

Маринка горько покачала головой. А я представил себе, что она идет вот так же рядом с кем-то высоким, старым, мудрым и держит его под руку…

– О чем ты думаешь? – услышал я свой собственный голос.

Не помню, как мы оказались у нее в подъезде, на самом верхнем, на шестом этаже. Лестничные окошки здесь были низкие и тусклые, и снизу невозможно было ничего разглядеть. Я снял пальто, свернул его, постелил на подоконник, и мы сели.

– О чем ты думаешь? – снова спросил я.

– Так… – Маринка взяла меня за руку и стала медленно перебирать мои жесткие, неприлично крупные пальцы. – Я вспомнила, как в детском садике мы с тобой целовались на время… Ты знаешь, мне совсем не стыдно об этом говорить! – вдруг удивилась она. – Помнишь, Танька еще будильник притащила: выдержим пять минут или нет?

Я взглянул на ее грустную щеку с прядкою у виска, и мне сразу стало спокойно. Нет, мы не можем расстаться никогда: у нас есть прошлое, очень светлое, очень долгое, и это прошлое связывает нас. Я наклонился к ее лицу и сказал:

– А сейчас?..

– Нет, – не отстранившись, печально сказала Маринка. – Сейчас – нет. Тогда мы ничего не понимали, и было хорошо… А сейчас мы всё, всё понимаем.

Сейчас – ни за что. Это значит – украсть у себя «потом».

– Значит, будет «потом»? – Сердце у меня заколотилось быстро, как будто я захлебнулся.

– Будет, Сережа, – коротко сказала Маринка и взглянула мне в глаза.

– А геология? – осторожно спросил я.

– Вместе решим, – после паузы сказала Маринка. – Если вместе, все можно решить, правда?

Я провел рукой по ее щеке и ничего не ответил. Маринка не отстранилась. Она только прикусила губу и чуть-чуть подалась вперед.

Мои пальцы опять дотронулись до ее щеки, холодной, как будто с мороза, и медленно, вздрагивая, начали спускаться ниже, к уголку рта, где кожа становилась теплее и теплее. Губы Маринки дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, и я быстро убрал руку.

– Щекотно… – как бы оправдываясь, проговорила Маринка и тихо засмеялась, по-прежнему глядя мне в глаза. Еще ни одна девчонка не смеялась так странно, не отводя от меня глаз. – Смотри… – И рука ее спокойно и уверенно протянулась к моему лицу.

Словно перышки коснулись моих губ – в самом деле было смешно и щекотно.

– У тебя горячие губы… – чуть нахмурясь и понизив голос, как будто это было очень важно, сказала мне Маринка. – А у меня?

Я взглянул на свою руку, потом на ее губы, светлые и нежные даже здесь, в тусклом свете окна, и мне стало неловко, что такая рука дотронется до таких губ. Но Маринкин взгляд говорил мне «ну», как будто в ее глазах кто-то маленький и любопытный кивал головой, подзывая, и я тихо, стараясь почти не касаться, провел пальцами по ее губам.

Теплые они были или холодные, я не успел заметить, но дыхание ее вдруг скользнуло по моим пальцам и, круглое, щекочущее, скатилось мне в рукав.

Тут на темно-коричневом платье Маринки под распахнутым пальто что-то блеснуло.

– Что это? – Я протянул руку, и в моих пальцах оказалась тонкая, как струйка песка, желтая цепочка с полумесяцем на конце.

Маринка наклонила голову так, что подбородок ее коснулся моей руки, взглянула, отшатнулась, коротко ахнув, и быстро застегнула верхнюю пуговицу пальто.

– Так, ничего, – отчужденно сказала она, вставая. – Мне пора.

– И все-таки, что это такое? – резко спросил я и тоже встал.

– Так, цепочка, ты видел… – равнодушно проговорила Маринка, наклоняясь к портфелю, чтобы я не мог видеть ее лица.

– Откуда она у тебя? – изо всех сил стараясь казаться спокойным, спросил я, хотя точно уже знал, откуда; только у Борьки, у него одного, я мог видеть эту цепочку с полумесяцем.

– Не будь мелочным, – тихо сказала Маринка и отвернулась. – Какое твое дело, в конце концов?

Не знаю почему, но одна мысль, что эта тонкая цепочка теперь лежит невидимая под пальто, выводила меня из себя. Если бы я мог увидеть ее еще раз, мне стало бы легче. Но Маринка этого не понимала. Мне хотелось распахнуть ее пальто, сорвать эту цепочку, бросить ее на пол и растирать подошвами ботинок, пока она не превратится в медную пыль. Но я этого, конечно, не сделал. Я схватил свое пальто и побежал, перескакивая через ступеньки, вниз.