Ты плывешь по течению.

Нет. Я просто задумался. Я…

Ты плыл по течению.

После ужина в полном одиночестве я возвращаюсь в свой номер. Я не могу ни отдыхать, ни писать. Отдыхать от чего? Писать о чем? Я не имею ни малейшего представления о том, что мне надо, – даже месяц тому назад в Орегоне я понимал это лучше. Партия сыграна, но карты оказались краплеными, как Мараг и его фальшивая карта за пять фунтов.

А как же мой туз в рукаве? Мой пузырек с ЛСД, которым я собирался воспользоваться, если все провалится? Исключено. Как говорит Малдун Грегор: «Я не стану предугадывать тайну с помощью кислоты. Не успеешь очухаться, как на тебя уже набросятся все эти мошенники и охранники. А после них от тебя ничего не останется, кроме сухой шкурки».

У меня еще осталось пять тюбиков с гашишем. Это надежнее. Может, мне удастся найти место за какой-нибудь гробницей под звездами, чтобы видеть Сфинкса… возможно, там я смогу обрести больше вдохновения, чем в этой шлакобетонной камере. Я собираю шмотки и выхожу во мрак.

Уже поздно, и такси на улицах нет. Охранники кивают, пропуская меня. Прожектора и громкоговорители вечернего шоу заперты в своих гробницах, но света хватает – новая луна, народившаяся в соответствии с законами Рамадана две недели назад, уже стала полной, и Великая пирамида горестно сияет в ее лучах за неимением лучшего.

На освещенном луной склоне я нахожу то самое место, куда в первый вечер нас водил Малдун. Ветер дует сильнее, чем я думал. Я сворачиваю лист из записной книжки и поджигаю его последней спичкой. Но лист скручен недостаточно туго и вспыхивает слишком быстро, однако я не намерен сдаваться и раскуриваю кальян с такой лихорадочной энергией, что даже не обращаю внимания на то, что не один.

– Добрый вечер, мистер Дебри.

Его крохотное личико вспыхивает от меня настолько близко, что сначала я принимаю его за отблеск пламени. Гашишные искры разлетаются во все стороны.

– У вас какие-то проблемы?

Я отвечаю, что все проблемы уже разрешились. И при последнем всполохе мы оба видим, что кальян пуст. Я вытряхиваю пепел в темноту. Он извиняется и приглашает с собой, чтобы достать новое курево. Косяк? Вся эта дребедень с гашишем и кальяном слишком дорогостоящая, а вот косяк – было бы неплохо…

Мараг провожает меня к одной из гробниц, откуда известняковое плато начинает круто спускаться к деревне. В дверях усыпальницы виднеется слабый прямоугольник света, и Мараг останавливает меня своей невесомой рукой, пока мы не подошли слишком близко.

– Это мой друг, – шепчет он. – Молодой парень, но уже работает здесь охранником. Очень хорошее место. Но он никак еще не привыкнет. У вас есть гашиш?

– Надеюсь, ты не собираешься смешивать его с табаком? Я не курю, и сигареты на меня очень плохо действуют.

– Нет. Никаких сигарет. Отличная вещь, из Финляндии. Вот увидите.

Он подходит к двери усыпальницы как раз в тот момент, когда изнутри появляется безликая фигура с карабином в руках, вышедшая на шум. Свет становится ярче, и оба, остановившись в его луче, принимаются разговаривать. Лицо хозяина закрыто тенью. Я вижу в его руках винтовку – древний американский «спрингфилд», оставшийся после битвы при Бордо, – и то, как он ласкает ее.

Мараг подводит его ко мне и сообщает, как меня зовут, а меня оставляя в неведении относительно его имени. Мы не протягиваем друг другу руки, и он не произносит ни слова. Тюрбан, скрывающий его лицо, потерт и покрыт заплатами, хотя на вид его обладателю не больше двадцати. Но юношей его не назовешь, возможно, он никогда им и не был.

Вероятно, я вызываю какое-то доверие у этого фантома, потому что он опускает винтовку, достает коврик, раскатывает его на песке и кивком приглашает нас сесть. Из кармана своей геллабии он достает крохотную коробочку и раскрывает ее. Мараг протягивает руку за моим гашишем, и я неохотно отдаю его.

Фантом осторожно разогревает гашиш и крошит его в коробочку. Никто не произносит ни единого слова. Он чрезвычайно аккуратен, и у него уходит довольно много времени на то, чтобы скрутить три больших косяка. Мы вполне могли бы уже раскурить первый, пока он этим занимается, но все молчат. Наконец он раскуривает его и передает мне:

– Это хороший табак!

– Не сигаретный, – поспешно добавляет Мараг – Трубочный. К тому же финский.

Из усыпальницы появляется жена парня с медным подносом, на котором стоят три стакана. Она, как водится, боса и беременна и поэтому очень смущается. Когда она наклоняется, чтобы поставить поднос на песок, видно, как ее лицо заливает краска. Мараг отпускает какую-то шуточку на арабском по поводу ее талии, и она поспешно исчезает.

Чай отвратительно крепкий и сладкий, но финский табак, как я вынужден признать после первого круга, совсем неплох. Когда парень начинает раскуривать второй косяк, его жена появляется снова с чайником в руках, быстро разливает нам чай и снова исчезает. На этот раз он менее крепок и менее сладок, наверное, у них кончается сахар. С раскуриванием третьего косяка женщина возникает снова, как по сигналу. На этот раз это чуть закрашенный чаем кипяток. После третьего раза она не уходит, давая понять, что продукты закончились и если требуется еще, то ей придется босиком идти в деревню. Несмотря на свое состояние, она производит впечатление невесомой, словно шар ее живота увлекает ее вверх. Муж допивает чай, ставит стакан на поднос и отрицательно качает головой – довольно.