– Что это у тебя со шлемами делается, салага?- говорил Давир. – Сначала ты шлемом выбиваешь мозги гретчу. Потом сам получаешь пулю в голову. Для чего ты используешь шлем в следующий раз? Как суповую миску, может быть, или как цветочный горшок?

Но Ларн, к собственному удивлению, обнаружил, что его больше не раздражают постоянное недовольство и оскорбления Давира. Сейчас Ларн был ему обязан. Давир спас его жизнь, как бы сам коротышка ни отрицал это, называя все ошибкой или случайностью.

Потом, прервав работу, чтобы утереть пот со лба, Ларн заметил, что небо краснеет. Повернувшись к позициям орков, он увидел, что солнце заходит. Он увидел это, и был поражен.

Это было прекрасно. Удивительно. Более ярко и захватывающе, чем закат, который он видел в свою последнюю ночь дома. Солнце, которое казалось здесь таким холодным и далеким, сейчас стало теплым красным шаром; в небе серый цвет уступил место великолепной симфонии пылающих оттенков алого. Наблюдая за этим, Ларн был охвачен благоговением. Тронутый до глубины души, он словно прирос к месту. Был загипнотизирован. «Кто знал, что здесь может быть такое солнце?», думал он. «Кто знал, что здесь может быть такая красота?» И когда ему явилась эта мысль, он понял, что это стоило всего. Всего, через что ему пришлось пройти. Страх. Лишения. Опасность. Одиночество. Вся кровавая бойня, которую он видел, и все ужасы, которым был свидетелем. Все того стоило. Словно пройдя через ад, он заплатил цену, дающую право на этот краткий момент идеальной красоты и покоя.

– Ты в порядке, салага? – услышал он голос Булавена. – Твоя рана беспокоит тебя? Ты уже долго стоишь и просто смотришь в небо…

Обернувшись, Ларн увидел, что Булавен смотрит на него, и хотел сказать ему о закате. Но у него не нашлось слов; невозможно было рассказать другому о своих чувствах. Не в силах выразить свои эмоции, Ларн секунду просто молчал. Потом, увидев, что Булавен смотрит на него с тревогой и любопытством, Ларн почувствовал, что должен сказать что-то – что-нибудь – иначе здоровяк начнет думать, что он сошел с ума.

– Я просто удивился, какое странное это место, - сказал он, вынужденный перейти к более приземленным делам. – Солнце зимой здесь так поздно заходит.

– Зимой? – спросил Булавен с добродушным удивлением, оглядываясь на усеянное замерзающими трупами поле боя вокруг. – Но сейчас лето, салага. Зимой жизнь в Брушероке становится по-настоящему скверной.

23:01 по центральному времени Брушерока.

– Вы хорошо сражались, сержант, - сказал лейтенант Карис. – Отразив последнюю атаку орков, вы нанесли сокрушительный удар по их активности в этом секторе. И, можете быть уверены, ваши усилия одобрены и будут награждены. Это еще не официально, конечно, но между нами, я так понимаю, вы получите награду, а ваше подразделение будет упомянуто в списках отличившихся.

В ответ Челкар промолчал. Пять минут назад он наблюдал за ремонтом оборонительных сооружений роты, когда Гришен сообщил, что прибыл офицер из штаба и ждет сержанта в командирском блиндаже. Устало поспешив на встречу, Челкар увидел молодого лейтенанта с бодрым лицом, в сияющих сапогах и форме с отутюженными складками, небрежно державшего в руке щегольскую трость. Сначала Челкар подумал, не прислали ли им нового командира, но быстро стало ясно, что лейтенант прибыл сюда как представитель штаба главнокомандующего. Ситуация, которая, по опыту Челкара, не предвещала ничего хорошего.

– Вы слышите меня, сержант? – спросил лейтенант. – Вам собираются дать медаль.

– Постараюсь не забыть положить ее вместе с другими, лейтенант, - сказал Челкар, чувствуя себя настолько уставшим, что ему было плевать на то, был ли его тон дипломатичным. – Но я уверен, вы бы не проделали весь этот путь и не оторвали меня от моих обязанностей лишь для того, чтобы сообщить это.

Лейтенант был уязвлен такой грубостью, его лицо напряглось в выражении недовольства. Потом вдруг выражение его лица смягчилось, став явно фальшивым, он заговорил в более примирительном тоне.

– Конечно, вы правы, сержант. И могу сказать, что мне приятно слышать столь прямое и откровенное мнение. Поэтому я был так счастлив, получив эту возможность попасть на фронт. Не то, чтобы я находил мою службу в штабе слишком утомительной, вы понимаете, но в штабе часто забывают о реалиях жизни на фронте. Мы с вами солдаты. Мы делаем то, что делаем, не за почести и медали. Мы делаем это самоотверженно, во имя долга и ради славы Империума.

«Я не знаю, что более тошнотворно», мрачно подумал Челкар. «Тот факт, что кто-то явно сказал ему, что офицер должен попытаться добиться взаимопонимания с нижними чинами, или то, что он пытается делать это так глупо и лицемерно. Почему всегда, когда слышишь от таких вот тыловых героев о самоотверженности, сразу понимаешь, что им отчаянно хочется заполучить медаль? Этот тип – охотник за славой, по глазам видно. Он, наверное, услышал в штабе о каком-нибудь самоубийственно опасном задании, и немедленно вызвался добровольцем».

– Да, лейтенант, - сказал Челкар, надеясь, что, по крайней мере, теперь этот ничтожный педант перейдет к делу. – И, говоря о долге, я полагаю, есть какое-то дело, в котором вам понадобится помощь моей роты?

– Не всей роты, сержант, - жизнерадостно ответил лейтенант. – Мне понадобится только несколько человек, чтобы сопровождать меня на ничейную землю, к позициям орков. Огневая группа из пяти человек, если быть точным. Конечно, я оставляю вам решать, какую именно огневую группу выбрать. Хотя я всегда считал счастливой цифру три.