Зимнее солнышко ещё не взошло, а бывший парторг уже семенил на остановку, по пути представляя себе, сколько раз он ходил по этой дороге и сколько всего передумал.

На остановке он ожидал увидеть много народа, но там никого не было. Потом на остановку подошли совершенно незнакомые два молодых человека, от которых сильно разило водкой, судя по всему, они ещё не ложились спать. Молодые люди жадно курили и неистово крыли матом, чем дико ранили тонкий слух Виктора Романовича, и, зацепив его за душу, они просто вывели его из себя. Споря, ребята всё время дёргались, ёрничали и вели себя как-то неадекватно. Пенсионеру где-то в глубине души показалось, что у них большие проблемы, поэтому ребята и были такие нервные.

– А нельзя ли с матом быть как-нибудь, полегче? А? – сделал им предупредительно осуждающее замечание Виктор Романович, обведя здоровых парней своим суровым разящим парторговским взглядом. – А то культура поведения у вас, знаете ли, хромает, исправляться вам надо товарищи, перестраиваться… – продолжил он, было, свою воспитательную мысль, но тут неожиданно наткнулся на их холодные взгляды, от чего его слова как бы застыли в воздухе.

Молодые люди сначала виновато переглянулись, как бы осознавая своё нехорошее поведение в общественном месте, чем сейчас являлась автобусная остановка, потом один из них боязливо оглянулся по сторонам и после секундного замешательства конкретно выдал Виктору Романовичу.

– Ты чо? Самый крутой, что ли? Круче варёных яиц? – слегка дав ему под дых, вдруг спросил он Виктора Романовича. – Тебе чо, старче, тебе больше всех надо…?

– Вы что себе позволяете, товарищи?! – возмутился только что испеченный пенсионер, но тут понял, что сейчас его будут бить… и возможно сильно, и что его вставная нижняя челюсть наверняка вылетит и сломается… А тут ещё это предательско-мандражирующее ощущение пробежало по всему его телу, как перед тем боем, когда заранее знаешь, что будешь сильно пострадавшей стороной с бо-о-о-о-льшими такими потерями. От таких ощущений Виктора Романовича вдруг стали простреливать нехорошие мысли, он стоял и думал, что ему теперь делать…? Попытаться трусливо бежать, но молодые сразу его догонят, просить у них прощения, тогда зачем он к ним полез со своей культурой? Звать на помощь, но вокруг никого не было… Принять неравный бой в борьбе со сквернословами, где полная победа окажется на их стороне? Но ему так нехотелось быть битым… И тут он понял, что ему неизбежно предстоит экзекуция и последнее – быть битым, и что ему теперь не поможет даже сам господь бог… В общем, бывшему парторгу, как говорили в его деревне, кругом были одни «вилы».

– Ты чо на вилы-то лезешь? Ты чо оттопыриваешься, старый ты павиан? – уколол его леденящим взглядом тот, что был в наколках, что дал ему под дых, от чего Виктор Романович боязливо втянул голову как черепаха в одночасье, лишившись остатков речи.

– Кистень, давай «накатим» ему от вольного за такой базар? – вдруг не совсем вежливо обратился он к своему приятелю.

И молодые люди неправильной формации, по мнению Виктора Романовича, стали «накатывать» ему от вольного, то есть бить смертным боем. «Накидали» они ему действительно конкретно и от души. Сначала они профессионально насовали ему по почкам, а потом по больной печени, а когда сбили с ног, то вообще метелили всего без разбору почем попало до тех пор, пока Виктор Романович не перестал ощущать на себе глухие удары судьбы. После его подняли, прислонили к остановке и ещё долго били, превращая его лицо с толстыми щеками в совершенно бесформенную массу до самого подхода автобуса. Перед самым автобусом старпера занесли за остановку и, дав пару раз с оттяжкой по лицу, сбросили пинками в кювет. Виктор Романович летел в грязный придорожный снег и радовался, что хоть не убили.

Подошедший автобус ушел, прихватив с собой молодых людей неадекватного поведения, а Виктор Романович остался лежать в снегу, чувствуя, как тот под ним медленно тает…

– Ё… твою мать! – первый раз в жизни откровенно выматерился старый идеологический работник, почувствовав во рту привкус крови и отсутствие вставной челюсти.

– Хули… хули… хули… хулиганы! – наконец-то еле выговорил он, когда его солнечное сплетение стало отпускать помаленьку.

– Во, набросали мне, полную коробочку! И зачем я старый дурак стал их учить жизни? – мысленно проклинал свои нравоучения Виктор Романович. – Ехал бы сейчас себе в автобусе за медалью и смотрел бы в окошко… – плакал он в колючий и горячий придорожный снег, в котором ещё долго лежал, остывая от утренней баталии.

А когда снег под ним растаял, он со стонами кое-как выбрался и побитый поплёлся к себе домой.

Увы, нет тех слов, которыми можно было передать всё то, что чувствовал и ощущал Виктор Романович. Ему было реально горько, больно и обидно. Он шел с этими новыми ощущениями к себе домой и туда дальше по жизни…

– Наверное, мы не совсем правильно воспитывали молодое поколение, наверное, что-то в этом самом воспитании упустили, недоработали… – корил он себя.

Его тело болело, а в мыслях произошел такой страшный сбой и переворот, который был, сродни, наверное, только апокалипсису. Картина, когда он после боя летел и падал в горячий придорожный снег, всё стояла и стояла у него перед глазами…

Раньше он откровенно осуждал тех людей, которые попадали в столь пикантную ситуацию, а тут – на тебе, у самого теперь тоже самое получилось…

Да, судьба на этот раз широкой поступью наступила на Виктора Романовича и забила его в самый дальний угол жизни, где подпёрла суровой неизбежностью. Он теперь стал страдальцем, он долго плёлся домой по окраинной трассе вокруг деревни, как-то стыдно ему было, и за создавшуюся ситуацию, и за то, что племянника «лечил», чтоб тот своих обидчиков без сдачи не оставлял, и вообще за всё то, что с ним только что произошло…

Он шел и корил себя, что всю жизнь неверно мыслил… Может быть, это было так, может быть нет – неведомо. Не было ответа Виктору Романовичу на этот вопрос, воистину не было…

У дома к нему ласково бросился пёс Таран, который тут же принялся облизывать его окровавленное лицо.

– Наверное, у меня почки совсем оторвались – тяжело присев на крылечко тоскливо подумал про себя сильно пострадавший Виктор Романович.

Жены дома не было и «учитель жизни», кряхтя, принялся искать в карманах ключи. Войдя в дом, он кое-как разделся и включил телевизор. На экране грациозно и беззаботно танцевали четыре импозантных мужчины, и Виктор Романович с ненавистью переключил телевизор на другой канал. Там под гром песни шла фронтовая хроника.