Шрифт:
Горшков и Петров стояли грустные. Им невыносимо тяжело было. Но они не говорили, а только взглядывали друг на друга со вздохами.
К ним подошла сиделка, толстая, высокая пожилая женщина, и сказала, что их знакомой больной операцию в горле делали недавно и что к ней не велено никого пускать.
Печальные вышли из палаты Горшков и Петров.
– Вот она, жизнь-то наша!
– сказал Горшков.
– Што про это говорить. Ищем, где лучше, а находим - могилу. Зачем родиться-то?
– проговорил с досадой Петров.
– Слава богу, што у меня детей нет, - сказал Горшков.
Приятели замолчали и молча шли до конторы, чтобы справиться о Панфиле Горюнове.
– Умер вчера, - сказал писарь, справившийся в книге.
Горшкова и Петрова точно морозом обдало.
– Завтра в анатомическую снесут. Резать будут, - сказал писарь.
Петров взглянул на Горшкова, который смотрел в пол.
– А нельзя, чтобы не резать?
– спросил Горшков сердитым голосом.
– Если родные найдутся… Если кто хоронить возьмется, резать не будут, потому что болезнь неинтересная.
Петров и Горшков вышли из конторы задумчивые.
– Как быть-то? Надо хоронить, - сказал Горшков.
– Зачем давать им резать?
– Нешто человек скот какой? Умер - и режь. Надо его домой взять.
Но трупа на дом не дали, а сказали, что его будут вскрывать, так как всех умерших в клинике вскрывают. Запечалились приятели, но делать нечего. Скоро они нашли, на Выборгской же, знакомого гробовщика, которому ничего не стоило сколотить из досок гроб и помазать его снаружи охрой, за что он по-приятельски взял рубль серебром.
– Теперь, на каком кладбище мы его похороним?
– спросил Горшков Петрова.
– Не в Невскую же его тащить. Конечно, к Митрофанию. Это наше кладбище.
Сделавши все, что нужно, приятели пошли домой; но не могли есть и молчали. Лизавета Федосеевна, пристававшая к ним с вопросами, наконец потеряла терпение.
– Што, померли, што ли?
– спросила она.
– Брат помер, а той операцию в горле делали.
– Экие времена-то, господи! сколько народу-то мрет. Диви бы, холера!
– Ну, да толковать-то нечего, приготовь чистую рубаху да штаны, - сказал Данило Сазоныч.
– А много ли их у тебя нашито?
– проговорила недовольно Лизавета Федосеевна.
– Умрем, так ничего не нужно будет.
Обоим приятелям было тяжело, и они вышли на улицу, но и там невеселые мысли бродили в их головах; к тому же шел снег. Оба они хотели говорить, но ничего не находили, о чем завести разговор. Что об этом говорить!
– заключил каждый и, сделав сердитый взгляд, отворачивал голову в сторону. Но Петров злился больше Горшкова.
– Што стоите, али баб караулите?
– спросил рабочий, вышедший из другого двора.
Приятели промолчали.
– Што, Федул, губы-то надул? Аль дома худо?
– спросил, улыбаясь, рабочий Данила Сазоныча.
– Так, невесело… Тут вот квартирантов пустил к себе, да захворали; вон там… - И он указал на Выборгскую.
– Померли?
– Один помер, другая-то тоже, может, помрет… Полакомься!
Рабочий замолчал.
– У меня вчера вот мать соборовали. Тоже, должно быть, скоро отойдет; а маленький сынишко ногу сломал сегодня. Спасибо, студент у меня на Дворянской знакомый живет, так полечил немножко… Вот и полакомься! Што ж, как вы думаете?
– Уж все готово. Надо завтра тащить. Думаем, где ближе - через Литейный али Троицкой - к Митрофанию.
– А на Волково не ближе?
– Не хочу я на Волково!
Все трое вошли в заведение к Грише Чубаркову и сели за стол. Молодой извозчик сидел у двери с растрепанными волосами, с опухшим лицом, босой; вместо вязаной рубахи на нем была надета холщовая, и холщовые же штаны вместо суконных брюк.
– Не дашь?
– говорил он хозяину заведения.
– Нет… Что, Данило Сазоныч, скучный такой?
– обратился хозяин к Горшкову.
Тот закурил трубку и рассказал о причине своей грусти.
– Вот теперь надо его тащить, а ведь двоим-то, пожалуй, и не дотащить, Игнатий Прокофьич!
– сказал вдруг Горшков Петрову.
– Надо попросить товарищей.
В кабаке нашлось четыре человека, пожелавших отнести гроб на Митрофаниевское кладбище.
На другой день Горшкову и Петрову было много хлопот. Нужно было выхлопотать свидетельство на дозволение хоронить, брать билет на место в шестом разряде, просить, чтобы покойника позволили поставить в церковь, чтобы он пролежал там обедню, упрашивать могильщиков, чтобы они к концу обедни успели выкопать яму, - и т. п. И за все это нужно было платить деньги, так что с отпеваньем у приятелей вышло расхода четыре рубля с копейками. В церкви покойников было штук пятнадцать, и в церкви только и было разговору, что об умерших. Обедня кончилась; но вот началось отпеванье всех покойников разом. Каждый зажег свечку, а если у кого не было денег, то тому давали свечку. Монотонное пение, и особенно "Со святыми упокой" и "Плачу и рыдаю", взволновало в церкви все общество, начались рыдания женщин, кашли, сморкания; те, которые не рыдали, плакали и, смотря на какой-нибудь гроб, слегка покачивали головами; мужчины, стоявшие ближе к гробам, старались не плакать, но слезы сами собой сочились из глаз, и они слегка утирались своими заскорузлыми кулаками; те же, которые стояли дальше и не могли видеть гробов, не плакали, но, тяжело вздыхая, смотрели на свои зажженные свечки, как бы стараясь этим развлечься.