А кандалы на ногах бренчат; ноги словно разбухли, отяжелели… Даже в каморе он не нашел себе порядочного места: на нарах и так тесно, да и ими владеют люди - иные уже год, а иные и больше. Может быть, они и уступят ему место, но за деньги, а денег у него нет ни Гроша. У него уже третий день, как болит желудок, и он никак не может хлебать прокислых щей; сухие корки ржаного солдатского хлеба опротивели ему… Одно его немного утешало в это время - это то, что вчера ему писарь переписал прошение и сегодня он надеялся подать его стряпчему.

Вдруг слышит он, что кто-то над ним не то шепчет, не то сопит… И слышит он вдруг слова: "Богородица дево, радуйся, благодатная Мария, осподь с тобою… Милосердия двери… обрадованная дева, матерь божия, раба своего защити и помилуй…"

Стало тихо… Вдруг кто-то зарыдал над ним… Рыдает кто-то - и долго, долго, тяжело рыдает, точно вся внутренность его хочет перевернуться.

Слушал, слушал Панфил, грустно, тяжело ему сделалось, сердце сдавило, горло точно кто обхватил ему… Выполз он кое-как из-под нар, встал на колени, заплакал, зарыдал… Ничего он не чувствует, ничего не слышит; стоит он, понуривши голову, а слезы, жгучие слезы, так и льются из глаз.

–  Осподи! Осподи Иисусе Христе!!
– вопит Панфил и ничего больше не может произнести от неудержимых слез. Сердце давит, голова отяжелела, глаза не могут глядеть в темноту.

–  Кто это сопит?
– крикнул кто-то вблизи Панфила.

Панфил вздрогнул, и рыдания его еще больше усилились. Он положил голову на пол и плакал пуще прежнего.

–  Никак мальчонко плачет.

–  Не трожь! Молитву творит.

–  Господи, спаси и помилуй!

–  Мальчонко! А мальчонко! Што воешь-то? Али поможешь горю?

–  Вот ты, собака, николды крестом образины не перекрестишь.

–  Сам хорош, сволочь!
– говорили с разных сторон арестанты.

–  И как вам, братцы, не стыдно! Али у вас совести ни на грош нету-ка? И из-за чего вы это крик-то подняли, бесстыжие люди, прости господи?
– говорил кто-то далеко от Панфила.

–  Молчи!

–  Где у вас, у мерзавцев, бог-то? Еретики вы проклятые!

В каморе настала тишина. В это время Панфил уже не плакал, а усердно молился, прося бога и богородицу избавить его от великой напасти. Ему было теперь легче.

Раздался продолжительный звонок по коридору. Арестанты уже разговаривали. Разговоры вертелись около острожной жизни и воспоминаний прошлого, и все это приправлялось хохотом, остротами, руганью, со всех сторон, так что говорили почти все разом. Теперь уже Панфилу молитва не шла на ум. Он стоял около нар. Ему хотелось заговорить с тем, который молился, но тот лежал неподвижно.

–  Дядюшка!
– сказал он, дернув что-то попавшееся ему в руку.

–  Ах ты, собака! Што ты теребишь, аспид!

–  Пусти посидеть.

–  Есть вас всяких. Пошел!!.

Панфил удивился: этот человек молился недавно - и вдруг теперь даже слова не хочет сказать как следует.

Осердился Панфил и крикнул:

–  Съем, я у те место-то! Черт!

–  Што чертыхаешься-то, щенок! Давно ли молился-то?

–  А ты-то? Кто даве быком-то ревел?

Арестант замолчал и подвинул ноги. Панфил сел. Разговоры арестантов нисколько не интересовали его; он понимал, что они все врут, бахвалятся. Ему хотелось бы приказать им, чтобы не кричали так… Ему потом завидно стало, что они так речисты, скоро находят остроты, и он думал: "Куды нашим мастеровым против них! Сто слов на одно слово скажут, закидают словами. И бабы наши в подметку им не годятся, нужды нет, что речисты и куды как горласты…" Наконец ему надоело слушать, голод мучит, хочется пить.

–  Ах, убегчи бы!
– шепчет он и сжимает кулаки.

–  Чего?
– спрашивает его арестант, лежащий около него на наре.

–  Убечь!

–  Хо-хо! Молод, брат!

–  А ты бегал?

–  Известно… дело привычное. На шафоте пробовал, опять буду пробовать - и опять утеку в леса.

–  Ты из лесу?

–  Ну да.

На этом разговор и покончился.

Загремел замок. Отворили дверь. Пар хлынул в камору и скоро наполнил ее до того, что огонь на свечке мелькал тускло.

–  На ноги!
– крикнул унтер-офицер.

Арестанты заговорили. Послышались шлепки; унтер бил по щекам арестантов обеими ладонями.

–  Руки отобьет!
– кричат арестанты и хохочут.

–  Равняйсь!!.
– кричит унтер.

Арестанты ругаются, половина из них равняется, то есть подходит на середину каморы и становится перед унтером.

–  А вы? а вы? я вас! Розог!
– кричит унтер на остальных.

Два человека нейдут с мест. Унтер записывает их и начинает перекличку. Все.

За унтером запирается дверь; опять гремит замок. Арестанты ругаются.