–  Ах, как я вам благодарна, голубчик! Здравствуйте, Петр Иваныч! Садитесь. Ох!
– И она закашлялась.

Лена тяжело вздохнула. Кажется, ее давило какое-то горе. Она мне поклонилась и подала руку. Рука была холодная.

–  Давненько мы с вами не видались, - проговорила мать.

–  Да, целый год.

–  А сколько перемен-то! Вот Лена замужем была, ребенка недавно схоронила. Ну, да бог с ним; успел и муж умереть.

–  Что же он, больной был?

–  Чахоточный… Ну, а вы как поживаете? Поставь-ка, Лена, самовар.

Лена ушла ставить самовар, а мать ее начала рассказывать о себе и муже Лены.

–  Вы не поверите, Петр Иваныч, какая моя жизнь проклятая, - просто мученье, да и только… Еще когда он был жив, я захворала; вот теперь пятую неделю не встаю с кровати, ноги отнялись, пухнут… Кашель проклятый смучил. А все, будь оно проклято, с водки… Пить бы не надо. И вы не пейте.

–  Я пью, да так, балуюсь.

–  Ох, вредно, родной! Ну, как ваши?

–  Ничего. Почтмейстером теперь…

–  Ну, слава богу. О чем я говорила-то?.. Вот и память всю отшибло…

–  А каков был муж Елены Павловны?

–  Ах, и не говори! Сначала такой славный был, только кашлял постоянно. Не рада я, что и отдала ее за него. Дура я, дурища…

–  Что же делать!

–  Да-да, воля божья! Такой знаете ли, капризный, пьющий; все ее, бедную, бить лезет. Ну, и вступишься. Он-то еще ничего, бог с ним, Леночку любил, одевал хорошо, и меня не обижал, а вот мать его - просто змея. Эдакой я в жизнь свою не видала… Я вот тоже поколачивала Лену, - так маленькую, на то я родная мать, а то она, ехидна, скупая-прескупая, всем ее попрекать стала, и меня туда же. Целый день крик.

–  Ты, шлюха, опять самовар ставишь!
– закричала какая-то женщина в кухне.

–  Я свой ставлю, - послышался нежный голос Лены.

–  Я тебе дам! Ты сходила по воду-то? Твои дрова-то?

–  Да гость к маменьке пришел!

–  Я тебе дам - гость! Всяких шалопаев принимаешь, всякой дряни самовар ставишь! Не смей угли брать!

–  Я лучинкой достану…

–  Ах ты шлюха! Ах, господи, нет у меня ног-то, а то я бы тебе задала!
– сказала громко, через силу, мать Лены.

В дверях показалась женщина лет сорока восьми, толстая, румяная.

–  Докудова это вы будете командовать! Завтра чтобы час не было!
– закричала эта толстая баба.

–  Я тебе дам!
– прошипела мать Лены.

–  Что-о?

–  А вот тебе!
– И мать Лены плюнула на толстую женщину. Мне становилось неловко от этой сцены.

–  А ты кто такой?
– вдруг спросила меня толстая женщина.

–  Я пришел к Анисье Васильевне.

–  А! не успел муженек-то умереть, она и женихов подзывает! Так вот же вам!
– И она, сдернув с гвоздя висевшее шелковое платье Лены, утащила его.

Мать озлилась; с нею сделался нервный припадок.

Пришла Лена, заплакала.

–  Чей это дом?

–  Свекрови… Она вот уж вторую неделю гонит нас.

–  Что же вы не едете? Эдак она измучит вас.

–  Куда ехать, Петр Иваныч?

–  Отправьте мать в больницу, а сами на квартиру съезжайте или к родственнице.

–  Неловко маменьку оставить, она не может жить без меня. Мать очнулась. Я ей посоветовал уехать в больницу.

–  Я это хочу, да боюсь, - уморят.

–  Там вам спокойнее будет.

–  Похлопочите вы, ради бога, а ее пошлю к родственнице.

Эту родственницу я часто видал. Она была вдова, получала большую пенсию и, кроме этого, имела свой дом; но она была скупая женщина. Отправился я к ней; она сказала, что у нее негде жить Лене. Я сообразил, что, нанявши квартиру, Лене неловко будет жить одной, без матери, жить работой, да и работы скоро не найдешь. Оставить их тут долее не было возможности. Я решился найти им квартиру. Квартиру эту я нашел им недалеко от своей квартиры - две маленькие комнатки за два рубля в месяц, с тем чтобы стряпать за эту же плату в хозяйской кухне. Когда я сообщил это матери Лены, она очень осталась довольна.

Таким образом, мне привелось устроить Лену и мать ее. Но чем им было жить? Без работы им нельзя было жить; да к тому же матери нужно было покупать лекарства. Я дал им своих пять рублей и советовал что-нибудь заложить, когда понадобятся деньги, потому что своих денег у меня больше не было.

В палате узнали про это и стали смеяться надо мной.

–  Смотри-ка, петербургский-то выходец шпигуется! Любовницу на содержании держит.

–  Ай да хват! Даром что смирный, а свое дело знает…

После рассказанного случая здоровье Лениной матери становилось все хуже и хуже. Каждый день я ходил к ней, и каждый день она становилась ко мне ласковее прежнего. Лена радовалась, когда я приходил, и мне часто доводилось говорить с ней, но мы говорили только о ее скверном положении.