С тяжелым сердцем Саманта вышла на крыльцо и подошла к шеренге маленьких солдатиков.

– Девочки, – Саманта раскрыла им объятия.

– Экономка сказала, что вы уезжаете! – воскликнула Агнес. – Это ведь неправда? Скажите, что это неправда?

Эммелин вдруг вырвалась вперед, подбежала к ней, спрятала лицо в ее юбках, а вслед за ней и все остальные бросились в объятия Саманты.

– Мисс Прендрегаст, мисс Прендрегаст, не бросайте нас! – умоляла Генриетта.

– Да, мисс Прендрегаст, мы будем очень, очень хорошими, – хныкала Эммелин.

А Агнес произнесла голосом взрослый дамы, а не упрямого подростка, каким была еще неделю назад:

– Мисс Прендрегаст, вы были нашей самой лучшей гувернанткой. И моей самой лучшей подругой. Пожалуйста, пожалуйста, постарайтесь придумать что-нибудь, чтобы остаться с нами.

Слова ее разрывали сердце Саманты. И слова остальных девочек тоже. Сколько же может разрываться ее бедное сердце?

– Пойдемте погуляем, – она взяла младших девочек за руки.

– Это значит «нет», – со слезами прошептала Кайла.

Маленькая унылая группка двинулась к поляне по мокрой траве.

Саманта понимала: она должна сказать им что-то. Что-то доброе и мудрое. Что-то правильное. Она подозревала, что это может быть только одна вещь, и только сейчас у нее есть возможность сказать это. Сказать правду.

– А вы знаете, почему я уезжаю? – спросила она. – Миссис Шелбурн рассказала вам об этом?

Девочки замотали головами.

– Потому что, когда я была совсем, совсем молодой, я была воровкой.

Все хором удивленно вскрикнули.

– О да, я была худшей из грешниц. Я грабила людей, забирала их деньги. Резала им кошельки, – Саманта остановилась и внимательно посмотрела на девочек. Бедные, бедные малышки. Они смотрели на нее широко раскрытыми глазами, не зная, что сказать. И не зная, что делать дальше. – Я хорошо умела делать все это, и обо мне шла дурная слава. У меня даже было прозвище – Воровка из театра. Богатые джентльмены хвастались тем, что я обчистила их карманы. Но однажды я разрезала не тот кошелек, и его владелица поймала меня за руку, – Саманта тяжело вздохнула. – Леди Бакнел заставила меня понять, что я веду неподобающий образ жизни. И я исправилась. Но если ты приобрел однажды в жизни дурную репутацию, она остается с тобой на всю жизнь. Когда люди слышат, что я была раньше воровкой, они думают, что я и осталась ею и украду у них что-нибудь. Если что-то пропадает и я нахожусь поблизости, все подозрения падают на меня.

– Так это вы украли портрет нашей мамы? – выпалила Вивьен.

Саманта вздрогнула. Ей стало еще больнее. Хотя секунду назад она готова была поклясться, что это невозможно.

– Нет, она не брала его! – Мара ударила Вивьен.

Саманта попятилась и присела на стоявшую за ее спиной скамейку.

– Вот видите? Даже Вивьен подозревает меня, – она посмотрела на свои перчатки, затем снова на девочек. – Нет, Вивьен, я не брала портрет вашей мамы. Но твой папа считает, что это сделала я.

– А я думала, что вы помогли ему вчера поймать ту нехорошую женщину. И значит, теперь он относится к вам лучше, – сказала Мара.

– Я действительно помогла ему, но он стал думать обо мне только хуже. Потому что, чтобы помочь ему, я использовала свои прежние навыки – навыки воровки. И теперь ваш папа презирает меня.

– Но кто же на самом деле взял мамин портрет? – задумчиво произнесла Агнес. – Если бы мы выяснили это, вы смогли бы остаться.

Саманте следовало быть осторожнее.

– Я не знаю, кто взял портрет вашей матушки, но, даже если бы мы его нашли, я не смогла бы остаться. Видите ли, ваш папа очень плохого мнения обо мне, и я не хочу оставаться и ждать, когда он обвинит меня вновь.

– Мисс Прендрегаст, простите, – Вивьен подбежала к Саманте, села рядом и обняла ее за плечи. – Я не должна была подозревать вас!

– Все в порядке, – Саманта погладила девочку по волосам. – Ведь взрослые люди совершили ту же самую ошибку.

– Мы хотели, чтобы вы стали нашей мамой, – сказала Агнес.

О господи!

– Я с удовольствием была бы вашей мамой, но вы же понимаете, девочки, что бывшая воровка, гувернантка, женщина без прошлого, без семьи не может выйти замуж за такого важного и знатного господина, как ваш папа.

– Но вы можете, – прошепелявила Эммелин.

– К тому же это сослужило бы вам дурную службу, когда пришло бы время представить вас в свете.

– Хотела бы я посмотреть на того, кто посмел бы сказать о вас дурное слово, – Агнес решительно уперла руки в бока.