Пришла очередь нашего. Фридман отвесил Саре комплимент.

— Кстати, — я ткнул пальцем в сценарий, лежащий на столе, — сукин сын Пинчот заставляет меня вкалывать даже на банкете!

— И это хорошо! — ответил Фридман, повернулся и пошел дальше. Я сделал купюры и протянул сценарий Джону.

— Отлично, — сказал он. — Ничего существенного не выпало, а читаться будет просто здорово.

— Даже лучше.

Опять послышались хлопки. На этот раз по поводу явления Франсин Бауэре. Она еще не старушка, но старой закваски. Держится очень прямо и неторопливо поворачивает голову то вправо, то влево, то улыбнется, то посерьезнеет, то опять улыбнется. Вот она останавливается — секунд на десять, не дольше, раздумывая, куда ей присесть, и с достоинством идет вперед. Ее снова награждают аплодисментами. Вспыхивает магний. Она, расслабившись, останавливается на пару слов возле одного из столиков, потом продолжает свой путь.

Черт подери, подумал я, а сценарист-то? Тот, кто вдыхает жизнь (или заражает мертвечиной) в этих манекенов? Тот, кто заставляет биться их сердца, кто дарит им свои слова, побуждает к действиям, обрекает на жизнь или смерть — и все по своей воле? Где же этот человек? Кто и когда ловил его видоискателем? Кто приветствовал его овациями? А сценарист, как всегда, там, где ему положено быть — в темном углу, сидит и наблюдает.

И вдруг — батюшки! К нам приближается Франсин Бауэрс. Она улыбается Саре и Джону, а потом спрашивает меня:

— Вы вписали для меня эпизод с ногами?

— Франсин, все на месте. Ноги тебе обеспечены.

— Вы не пожалеете. У меня потрясающие ноги.

— Абсолютно в этом убежден.

Она наклонилась ко мне через стол, улыбнулась обаятельнейшей улыбкой, сверкнула глазами, продемонстрировала свои знаменитые туго обтянутые скулы: «И вы правы».

Затем выпрямилась и отошла к другому столику.

— Мне надо с Фридманом поговорить, — сказал Джон.

— Узнай заодно, когда деньги дадут.

Мы с Сарой сидели и изучали публику. Сара незаменима на всех гулянках. Она рассказывает мне, кто есть кто. Я без нее просто слепец. Я, признаться, невысокого мнения о человеческой природе и не очень-то стараюсь в нее вникать. Но Саре удается показать мне ее с забавной стороны, и я ей за это благодарен.

Вечер шел своим чередом. Мы с Сарой закуски по обыкновению не заказывали. Еда отнимает много сил, а после двух-трех стаканчиков совершенно теряет вкус. А вино, согреваясь, становится вкуснее. Откуда ни возьмись появился Джон Пинчот.

— Вон там, — указал он на какой-то столик, — один из фридмановских юрисконсультов.

— Отлично, — сказал я. — Он-то мне и нужен. Сара, за мной!

Мы подсели за его столик. Юрисконсульт уже порядком нагрузился. Рядом с ним сидела долговязая блондинка. Она сидела неподвижно, будто замороженная. Шея у нее была длинная-предлинная, ей просто конца не было. Смотреть страшно. И как будто замороженная.

Юрисконсульт нас сразу узнал.

— А, Чинаски! — сказал он. — И Сара!

— Привет! — сказала Сара.

— Привет! — сказал я.

— Моя жена, Хельга.

Мы поздоровались и с Хельгой. Она не ответила. Она была заморожена и неподвижно сидела в своем кресле. Юрисконсульт махнул насчет выпивки. Принесли пару бутылок. Начало неплохое. Юрисконсульт, звали его Томми Хендерсон, разлил по стаканам.

— Бьюсь об заклад, вы недолюбливаете адвокатов, — сказал он мне.

— Не как класс, конечно.

— Я порядочный адвокат, не мошенник. Вы, наверно, думаете, раз я работаю на Фридмана, мне палец в рот не клади?

— Не отрицаю.

— Так вот: вы ошибаетесь.

Томми осушил стакан и без задержки налил второй. Я тоже свой выпил.

— Притормози, Хэнк, нам еще домой ехать, — сказала Сара.

— Если меня развезет, вызовем такси. За счет адвоката.

— Пожалуйста, я готов.

— В таком случае…

Сара залпом опрокинула свой стакан.

Долговязая все пребывала в заморозке. Ей-богу, на нее больно было смотреть. Особенно на шею — длинную, тощую, с вздутыми венами. Отвратительное зрелище.

— Моя жена, — пояснил юрисконсульт, — бросила пить.

— Понятно, — сказал я.

— Какая вы молодец, — сказала Сара. — Такой шаг требует большого мужества и силы воли. Особенно когда все вокруг пьют.

— Я бы ни за что на такое не решился, — вставил я. — Хуже нет — сидеть трезвым, когда вся компания бухает как нанятая.

— Однажды я проснулась в пять утра на пляже в Малибу совершенно голая. С тех пор протрезвела раз и навсегда.

— Молодец, — сказал я. — Мужественный шаг.