Потом я принюхался и точно угадал происхождение аромата, когда на повороте случайно коснулся лицом её головы — запах исходил от волос!

Через некоторое время появилось осязание и я ощутил касание какой-то лёгкой, шелковистой ткани к своей руке и почувствовал жёсткие пальцы поводыря на своём запястье. Передвигаться в полной темноте я привык давно и в общем-то не нуждался в нём, но женщина не отпускала руки. После того, как несколько раз, споткнувшись, толкнул её и наступил на пятку, не выдержал и попросил отпустить.

— Хорошо, — согласилась она. — Иди сам.

И только высвободил руку, как тут же потерял ориентацию и едва устоял на ногах.

— Но я же ходил! Я шёл вслепую!..

— Шёл, пока был зрячим. — Её жёсткие пальцы вновь оказались на запястье и опять пахнуло вереском.

— Что у меня с глазами?

— Пещерная слепота.

Её тон отбивал всякое желание спрашивать. Я долго и равнодушно плёлся за ней по каким-то переходам и лестницам, будто в огромном доме с этажа на этаж, пока вместе с чувствами не начала восстанавливаться память. И произошло это от того, что новые, необношенные сапоги начали натирать мозоли выше пяток, ощутимые уже при каждом шаге. Пожалел свои привычные ботинки, потом вспомнил волчий жилет Олешки и оружие, оставшееся вместе с одеждой.

Плохо помню, что я говорил и какими словами, скорее всего, просил вернуться, чтоб взять кольт и безрукавку. Возможно, сказал резко или даже пытался вырваться и пойти назад, и, видимо, разъярил своего поводыря.

— Молчи, изгой! — гневно говорила она. — У тебя жидкие мозги! Ты хоть понимаешь, что был в Мире Мёртвых? Откуда ничего нельзя выносить?

Я уже ненавидел её, и это чувство было неотступным весь путь, который как-то отметился в сознании.

Кажется, мы поднялись в какой-то путанный лабиринт, поскольку очень долго петляли и я часто спотыкался. Потом был длинный и узкий штрек с деревянной крепью — под руку попадали вертикально стоящие брёвна и, наконец, я снова ощутил в воздухе влагу.

— Здесь озеро, — вроде бы сказал поводырь, но голос показался другим — бархатным и приятным. — Тебе нужно искупаться.

Расстёгивать тугие пуговицы не хватило терпения, выворачивая наизнанку, я с треском содрал с себя одежду и ринулся в воду. Показалось, что тело зашипело, будто раскалённый, пересушенный кирпич. Остальное было как во сне, когда мучает жажда.

Вроде бы сначала пил, упав вниз лицом, пока не начал захлёбываться, потом забрёл по горло и стал тянуть губами, как чай из блюдца. Желудок быстро наполнился, потяжелел — жажда не проходила! Тогда я выбрался, где помельче, сел на дно и стал хлебать воду пригоршнями. И чудилось, мышцы размокли, теряли упругость, позвоночник слаб и переставал держать, а потом отказали руки. Я и раньше уставал, но не до такой степени, и хватало нескольких минут, чтоб отдохнуть; тут же сидел бесформенным комом, и оттого, что пил, ещё больше расплывался и раскисал с ощущением, что не засыпаю, а растворяюсь, будто соль…

Когда я проснулся (или очнулся, хотя казалось, сознания не терял), то сразу ощутил повязку на глазах, и настолько тугую, что не мог поднять век. Руки и ноги тоже оказались чем-то стянуты, не пошевелиться, будто в пелёнки завернули! И вдруг вспомнилось, да мне же всего пять лет, и ещё в жизни моей ничего не было, если не считать, что очень хотел соли, и потому как её не давали, то я заболел неизвестной болезнью. Мы лежали с дедом и умирали, но пришёл Гой, дал соли, завернул в горячую шкуру красного быка, а сам ушёл. Теперь вот проснулся в горнице, где-то рядом должен быть мой дед. Слышно, родители хлопочут по хозяйству, бабушка на кого-то ворчит, братья-двойняшки спят в одной зыбке и если сейчас позвать, то все прибегут, обрадуются, закричат и начнут сдирать присохшую шкуру. И будет очень больно, поэтому лучше ещё немного полежать, испытывая покой, тепло и приятную ломоту в теле, всё равно ведь увидят, что проснулся и придут сами.

Пожалуй, я бы опять уснул, однако услышал рядом с собой громкое чавканье, подумал, что бы это могло быть и догадался — братья жвачку жуют. Обычно матушка нажёвывала пряник, завязывала в марлю и вкладывала в вечно орущие рты двойняшек. Они сразу затыкались, и дед весело говорил:

— А, зачмокали! Караси озёрные!

Эти ощущения длились несколько минут, пока я не вспомнил, что напился воды и заснул в подземном озере, значит, я не в детстве, а сделал какой-то огромный круг и вернулся назад, снова оказавшись неподвижным и беспомощным.

Только сейчас от одной мысли о соли начинает тошнить, настолько она отвратительна.

Я пошевелил конечностями и обнаружил, что не только связан крепко, но ещё и прикручен к кровати и вроде бы раздутая, горячая левая рука находится отдельно от туловища.

И в изголовье всё чавкают, чмокают…

— Кто там? — спросил я, едва разлепив спёкшиеся губы.

— Что, проснулся, доходяга? — раздался весёлый стариковский голос. — Сейчас сестру кликну.

Он простучал пятками мимо меня, скрипнула дверь. Самым неожиданным показалось то, что сознание сразу же после пробуждения было чистым, ясным, без всякого «возвращения» в реальность, будто я задремал всего на несколько минут.

Если сестра, значит, больница. Но как попал сюда? Сонного принесли? Прямо из пещеры?…

— Дай воды, — попросил, когда старик вернулся.

Он приподнял мою голову, поднёс стакан, — вода показалась тёплой и солоноватой, как в подземном озере.

— Почему меня связали?

Старик вздохнул.

— Да ведь повязку с глаз сдёргивал и капельницу не давал ставить, трубки рвал. Два градусника разбил, я вон ползал, ртуть собирал на бумажку.

— Зачем капельницу?…

— Дошёл совсем, кожа да кости, а кормить нельзя, пока доктор не посмотрит и диету не определит. Вот тебе и дают питание.