Шрифт:
– А!
– Соланж полезла в ранец.
– Бутерброды подойдут? Я всегда…
– Тогда ешь и постарайся собраться с силами.
Хлое прикрыла глаза, как будто погружаясь в себя. Соланж смотрела на нее с любопытством, не забывая при этом работать челюстями.
– Хлое, я ничего о тебе не знаю.
Библиотекарша усмехнулась, как могла бы усмехнуться баньши.
– В детстве за мной недоглядели няньки, - сказала она.
– Я отравилась книжной ягодой. С тех пор все для меня стало иначе.
Она подошла к стене и уперлась в нее руками.
– Завтра будет новый день, - начала она.
– Ничтожество!
– кричали черными буквами стены.
– Не представляю, кому это может быть интересно!
Из мелких черных букв складывались кривящиеся рты, презрительно оттопыренные губы… Соланж лезла впереди, перехватывая онемевшими руками скобы, вбитые в гладкую поверхность костыли, а иной раз подтягиваясь животом на настоящие мраморные ступеньки. Она казалась себе испачканной.
– Да с нею же не о чем говорить.
– По крайней мере странно сравнивать меру ее скудного таланта с…
– Может, она просто слишком глупа?
Они кривились в гримасах притворного сожаления, но сожаление их, было, разумеется, лживо. Только так они и могли существовать: изливая грязь на тех, кого засосало в их ловушку.
– Кто они и почему они это говорят?
– Это совершенно неважно, - ответила Хлое.
– Важно лишь то, что ты за ними сам себе это повторяешь. А вот это уже никуда не годится.
Хлое карабкалась следом, подстраховывая Соланж на случай, если бы у той разжались руки. Хлое рисковала больше, потому что вбитые ею штыри и скобки с угрожающей скоростью растворялись там, где они с Соланж уже проползли.
Хлое ведь их слышит… тьфу, видит… она бы, Соланж, на ее месте давно сорвалась вниз, в уходящую прямо под ногами черную пасть. Оглядываясь, Соланж видела руки Хлое, очень тонкие и очень белые, цепляющиеся за ступеньки с неистовой силой, будто там, внизу, уже ничто не держало ее веса. И лицо, поднятое вверх - какое-то очень далекое. Голос ее звучал непрерывно, мощно и гулко, как из колодца. Впрочем, почему - как? И было в нем мрачное, приподнимающее торжество.
Четвертый раз полоумный жасминрасцвел в этом году.Вероятно то, что случилось с ним,вам не стоит иметь в виду.Дерзкий запах безумья - зима не зима -наплывает, дразнит, растет.И саму возможность сойти с умаВам не следует брать в расчет.– Смотри вперед!
– приказала библиотекарша.
– Вон еще одна! Тянись.
Эта была широкая, мраморная, на ней хотелось отдохнуть и перевести дух, но все равно их ненадолго хватало. Вбитое в стену пропадало, поглощенное и переваренное жадной липкой чернотой. Эти рты не заткнуть. Ты только подтягиваешься снова и снова. Кажется, всю свою жизнь, от рождения. Ты уже не помнишь, что там было, и было ли что-то прежде. И страшно подумать, что тебе так подтягиваться всю остальную жизнь. От одной мысли об этом руки разжимаются. Каково ж там Хлое, которая… которая знала, куда лезет! Которая тут не в первый раз, если Соланж правильно поняла.
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сетиПробьется мое своеволье.Меня - видишь кудри беспутные эти?-Земною не сделаешь солью.Дробясь о гранитные ваши колена,Я с каждой волной - воскресаю!Да здравствует пена - веселая пена -Высокая пена морская!Стихотворение Марины Цветаевой– Почему ступеньки получаются разные?
– спросила девочка, оглянувшись.
Хлое снизу бледно улыбнулась.
– Некоторые из них - шедевры. Другие так… вовремя пришедшиеся слова. Главное, подобрать такие, чтобы работали.
Прилипшая к влажной щеке черная прядь была как мазок грязи по лицу. Хлое с трудом переводила дыхание.
– А почему они исчезают?
– Потому что эта дрянь на стенах такого рода, о которой не думать нельзя.
– Я могу помочь?
– Попробуй. Принцип ясен?
– А… ага.
Соланж набрала в грудь воздуха.
– А если у меня рифма будет неправильная, или не сложится размер?