–  Ты сам по себе пришел, или тебя послали?

В комнате Септима было темно, шторы на окне во всю стену раздернуты, в свете прожектора падали крупные снежинки.

–  Сам, - сказал Люциус.
– Я присяду?

Септим пожал плечами, сам он стоял у окна и смотрел на снег и вниз, на парк Дома Шиповник. Одет как джентльмен на отдыхе: в кашемировый джемпер серого цвета и брючки-гольф. Только одно послабление в его домашнем костюме: без галстука. Найдя себе занятие во внешнем мире, Люциус уже знал, что верность дресс-коду - это причина потешаться над нашим братом-эльфом. К тому же он был Младшим Дома совсем недавно и помнил это время слишком хорошо. Нет никого, кто понял бы Септима лучше него, но убедить в этом Септима едва ли будет просто.

–  Свою индивидуальность надо защищать, - сказал Люциус, опускаясь на низкий диван.

–  Каким образом?
– в голосе мальчишки послышалось презрение.
– Ты получил свободу…

–  …относительную!

–  …потому что у них появился я, и они в меня вложились. Это дурацкое предсказание, почему я должен быть его рабом?

–  И более того, - Люциус постарался, чтобы маленький кузен уловил ехидство в его голосе, - почему ты решил, что оно твое? Довольно много детей родилось с тобой примерно в одно время. Та же Соланж Бедфорд…

Септим у окна окаменел, обняв себя за локти.

–  Я бы поверил, знаешь ли, если бы мне сказали, что это она. В ней столько энергии! Но отцу было выгодно и полезно считать что это я… Он уже так много об этом сказал, и многие слышали. Он никогда не признает Соланж, это будет ударом для его гордости и планов.

–  А сам ты хочешь, чтобы это был ты? В конце концов, от твоего желания многое зависит.

Герои, такие, каким хотел видеть Септима отец, не читают книг. Зачем им тратить время и силы на тысячи чужих жизней, на истории чужих побед? Герои творят собственную жизнь, и вокруг них наматывается пряжа тех, кто вовлечен в их круг. Сами они не наматываются.

–  Единица я или ноль?

–  Не все так однозначно, между этими двумя еще всяких дробей бесчисленно. Пусть ты уверен, что ты не то, чем считает тебя Гракх Шиповник, но никто не сказал, что ты не что-то иное. Может, быть чем-то иным тебя устроило бы больше?

–  Чем?

–  Мы говорим об индивидуальности, не так ли? Тебе и выбирать.

–  Мне не позволят. Чем больше на тебя взвалено - обязанностей или надежд, неважно!
– тем меньше у тебя свободы воли.

–  Капля камень точит.

–  Такие камни?
– Септим рукой показал на неприступную стену, превращавшую Шиповник в крепость.

Комната его в башне была выше стены, но все равно в любых глазах та символизировала замкнутость их клана. Тартан коричневый в зеленую и белую клетку. Все, что внизу, такое пренебрежимо маленькое… Соланж Бедфорд, способная связать за шнурки свои ботинки на толстой подошве, раскрутить их над головой и с упоением лупить ими по головам орчат из соседнего квартала, казалась ему куда счастливее. Из книг, обязательных для чтения, он уже знал, что стремление к личному счастью - цель низших, тех, кто не предназначен великой цели. Те, на кого уповают, себе не принадлежат. Но Септим не был уверен в том, что его желание вернуть все туда, где оно было еще три дня назад - да-да, и Соланж!
– характеризуется столь скудно и в столь презираемых терминах.

–  Я не раб сигареты, - сказал из темноты старший кузен, - но иногда жалею, что в Шиповнике нельзя курить. В моей жизни есть кое-кто, потерять кого немыслимо. Шиповники не в курсе. Если бы это случилось - я не хочу об этом думать - мне пришлось бы начинать заново, с нуля, все. Учиться жить заново, потому что мой мир рухнет. Ты не знаешь Альбина Мяту? Он однажды потерял всех, и я заметил, что он не стремится кого-либо обретать. Так и не восстановился. Как ты собираешься это разруливать для себя?

–  Соланж ходила в библиотеку до меня и без меня. Снова одна походит, ну или кого-нибудь приведет.

–  То, что было до никогда не становится таковым же после. Чиненое - не новое, отношений это тоже касается. Я не думаю, что она ничего не заметила, и для нее ничто не изменилось.

–  Ты ведь бываешь у них, да?

–  Я работаю с ее отцом. Но, сам понимаешь, поговорить мне удобнее с тобой, и остается надеяться, что найдется кто-то, способный правильно поговорить с ней.

–  У меня есть идея, - сказал Септим и слегка улыбнулся тьме, выжидающей с интонацией его кузена.
– Нет, пока не скажу. Это… в рамках моей индивидуальности, да.

Едва ли это то, чего ожидал его отец. Тем больше интереса попробовать.

Разговор по душам был окончен, Люциус понял это и тьма опустела. Септим безошибочно понял, что остался один. Плечи его школьного джемпера были подбиты пухом, непосвященные сочли бы - лебяжьим: Хлое сказала, что на самом деле он от крылатой лошади. Из букв. Из слов. Из чужих стихов, от которых между лопатками прорезаются крылья. Кажется, пришло время в это поверить.

Из малого количества букв можно составить любое слово, из слов получаются истории. Буквы он способен писать и сам, одну за другой. Он представил себе веснушчатый нос Соланж Бедфорд, разноцветные полоски на ее гетрах, как она говорит, как двигается. Ему хотелось, чтобы она была рядом, и он готов был сделать для этого все, что от него зависело. Он полагал, что к этому готов. Чернильные потеки на стене позади девочки слились в изящную фигуру Хлое, то ли бывшую здесь, то ли проступающую сквозь побелку.