А за ним распускались цветы, и весна поднималась, как на дрожжах. Как это возможно?

–  Вы устали, - сказала Мардж.
– У меня есть сухари. Разделите их со мной?

Существо кивнуло, будто бы совсем не удивившись ни предложению Мардж, ни самому ее появлению. Они расстелили рядом свои тартаны, оба - на мягкой траве. Марджори Пек развязала платок с дорожным припасом. Это тоже сделка: за угощение платят россказнями. Все, кто как она, росли на улице и владели улицей, знают это Правило Дороги и следуют ему. Улица - она ведь та же дорога, только обстроенная домами. Тонкие прутики ивы пробились вокруг и потянулись вверх, огораживая их бивуак. У Мардж на глазах набухли почки, пробились зеленым конусом, задымились нежной листвой с серебристой подпушью.

–  Куда, - спросила Мардж, - вы идете?

Существо пожало костлявыми плечами. Оно было немного занято: во рту у него размокал сухарь.

–  Неважно, - прошамкало оно.
– Не сочтите за грубость, мисс. Это неважно мне. Все затевалось ради того, что остается сзади, так что финал неважен! «Куда-нибудь» - вполне подходящий адрес.

Марджори оглянулась на зеленую борозду, расцветающую жизнью.

–  Это был дар, - сказало существо, - данный нам при рождении. Нас было у матери семь, и можно было выбирать.

Оно посмотрело на мертвую округу, где царил, казалось, вечный ноябрь, а зеленая полоса, уходящая за горизонт, напоминала шрам.

–  Прочие выбрали идти по цветущей земле, не оглядываясь. А я…

–  Но почему?!

Оно ухмыльнулось во все свои пять зубов и поглядело вниз с холма.

–  Возможно из вредности. И с другой стороны: что может быть лучше, чем сказать - это сделал я?

–  А те шестеро? Что они?

–  Они выбрали идти по цветущим землям, питая себя эманацией жизни. Может быть, они стали бессмертными богами, не знаю. Я стараюсь не думать об этом.

–  А вы питали Бесплодные Земли эманацией себя? И… как долго?

–  Долго. Во мне много жизни. Было много. К тому же в детстве это вовсе не в тягость. Это так забавно, и восхищаются все: родители, соседи, учителя. Ты прикасаешься к камню, и по нему вьется плющ, лилии и розы отмечают твой след… Отсюда рождается безумная тяга: еще, еще, еще! Каждый твой шаг - это сад.

Оно закашлялось.

–  Но Бесплодных Земель так много, - осмелилась Мардж, когда существо утерло ладонями брызги слюны.
– И шестеро ваших братьев и сестер где-то там, возможно, продолжают пожирать их. Вас не хватит.

Оно откинулось на локти и мечтательно сощурившись посмотрело вдаль.

–  Вы не поняли. У меня нет ни малейшего чувства долга. Я делаю это для себя. Я так хочу. Я прошел здесь. Вот мой след.

–  Но как, как младенец может выбирать такие серьезные вещи?
– Мардж аж задохнулась от негодования.
– И кто дал право родителям выбирать такие вещи?

Эээ. Глупость. Правил нет. «Это» было ребенком, который творил чудеса походя, со счастливой улыбкой, и все вокруг восторгались им. Потом оно стало подростком и жаждало самореализации. Потом… потом, как водится, наверняка был период, когда ему захотелось разделить свой мир с кем-то, кто будет ему так же рад. Но тут его поджидали очевидные сложности. Потому что это - не норма. Потому что оно могло, конечно, вырастить вокруг себя и своей избранницы (условно говоря о ней в женском роде) маленький прекрасный садик посреди самых-пресамых Бесплодных Земель, но сами Бесплодные Земли вокруг были как пустая страница или канва, как ненаписанная книга в голове. Оно не могло остановиться, оно не могло ни отдать себя, ни разделить, и в конце концов в его личном мире остались только Бесплодные Земли, поле непаханое, пахать которое - только собой. И не пахать нельзя, потому что бросишь - и на этом кончишься сам. Выбора нет. Выбора никогда нет. Так говорят те, кто уже сделал выбор.

–  Выбор был всегда, - сказало оно.
– Ничто не мешало мне встать и сказать: «хватит, не хочу и больше не буду». Да, я опустею, но кто сказал, что я не сумею заполнить пустоту? Я достаточно горд, чтобы ценить то, что я есть, но я достаточно здраво мыслю, чтобы ценить то, что есть другие люди. Их другую полноту. Их способность растить свои сады. Я мог бы, да, и я бы даже не сожалел.

Оно ухмыльнулось, что означало, должно быть, извиняющуюся улыбку и кряхтя встало.

–  Мне много о чем думается, пока я хожу.

–  Вы много где ходите, - эхом отозвалась Мардж, поднимаясь ничуть не легче.
– Далеко ль до Ясеня?

–  А зачем тебе Ясень, милая?

–  Да так… спросить кой-чего хочу.

–  У Ясеня-то? Да он так просто не ответит. Ясень дорого берет. Ясень тебе, милая, сгодится только чтоб повеситься, а ты же не за тем идешь.

Не твое дело, хотела огрызнуться Мардж. Я и сама не знаю, за чем я иду. Ты вот сам - за чем идешь, кроме как за смертью?

А кому она нужна, словесная жестокость? Что на ней вырастет?

–  Что тебе до того, даже если бы я и повесилась?

Вот. Так-то оно больше похоже на разговор.

–  Ты спозади меня пришла. Ты в моем следу возникла. У меня к тебе должно быть… чувство. Ясень тебе не подмога - он пуп земли, и только. И знание его для тебя пустое, про шестеренки в небе и причинно-следственную связь. Благословение - вот за чем ты идешь. Яблоню ищи. Только Яблоня знает, что для живого хорошо, а что плохо.

–  А она мне скажет?

А если вдруг она скажет, а я не поверю? Это ведь общая судьба для прописных истин.