– Но не такая женщина, как вы.

– Признаюсь, он меня интересовал. Он мне казался человеком необычным, с богатым воображением, которому ведомы и безумство, и глубочайшая меланхолия. Я думала, что он добрый и широкомыслящий человек, ведь он никогда не проявил никаких злых, нехороших чувств, даже когда я ему отказала, как поступили другие, кого я некогда считала своими друзьями.

– Рэннок просто дальновиднее других. Будьте уверены, он не проникся к вам добрыми чувствами после того, как получил отказ, и продолжал волочиться за вами в надежде, что вы измените решение. Никогда человек такой выделки не был и не может быть другом женщины.

– Давайте больше не будем говорить о нем. Мне ненавистен самый звук его имени.

– И однако вы так храбро произнесли его недавно в гостиной мисс Родни и при этом прямо взглянули на меня, словно бросили вызов – мол, думайте обо мне, что хотите!

– Да, это было нечто вроде вызова. Возможно. И мой взгляд вас в чем-нибудь убедил?

– Вы сами меня убедили. Я бросился из дома, обуреваемый сомнениями. Но я видел ваше лицо и больше не могу сомневаться. Ваши глаза, голос, гордый взгляд, возмущение уязвленной невинности, гневной и в то же время такой трепетной! Кто мог бы сомневаться, увидев ваше лицо? Леди Перивейл, Грейс, можете вы простить ревнивого глупца, которого угораздило попасться на крючок собственной любви, кто плохо, жестоко думал о вас, но, видит Бог, был еще более жесток с самим собой?

– Рада, что теперь вы начинаете думать обо мне лучше, – тихо ответила она.

– Начинаю! Да я и помыслить не могу о чем-нибудь плохом в отношении вас! Я прах у ваших ног. И молю только о том, чтобы вы меня простили и вернули свою дружбу, чтобы позволили мне помочь вам – как друг, брат, отец могли бы вам помогать в любых затруднениях и заботах.

– Благодарю, – сказала она так же тихо, протянув ему руку. И руки их соединились в крепком и медлительном пожатии, которое выражало больше, чем просто дружеские чувства.

– Я очень рада, что вы мне верите, несмотря на эти отвратительные слухи. Сознаюсь, меня уязвляла ваша холодность и недоброжелательство, вы держали себя, как все остальные, чьей дружбой я, правда, никогда особенно не дорожила. Что же касается этих нелепых слухов, мне легко представить алиби, ведь все это время с ноября по апрель я провела на своей вилле в Италии и последний раз виделась с полковником Рэнноком на Гудвудских скачках и потом на приеме у леди Карлаверок.

Они прогуливались взад и вперед по маленькой аллее между померанцевыми кустами, пока золотистый солнечный свет не стал розоветь, а солнце – склоняться к западу, и слуги леди Перивейл решили, что она отбыла домой в чужом экипаже, забыв, что ее дожидается собственная карета.

Она рассказала Холдейну обо всем, что с ней произошло со времени приезда в Лондон – о своем негодовании, о презрении к ложным друзьям, о том, как добра была леди Морнингсайд, о том, что наняла сыщика Фонса и что теперь надеется опровергнуть клевету на судебном процессе.

– Все в Лондоне были свидетелями, как бесчестили мое имя и все должны будут узнать о моей реабилитации, – сказала она и затем добавила тоном, в котором звучало презрение: – Разве не абсурдно, что я должна так беспокоиться и волноваться только потому, что другая женщина случайно оказалась похожей на меня?

– И потому, что тот мужчина, с которым она путешествовала, оказался негодяем. Я уверен, что всему предшествовал глубоко продуманный Рэнноком план.

– Но почему же он решился на такую подлость?

– Потому что он хотел с вами расквитаться – он бы именно так и выразился – за ваш отказ выйти за него замуж.

– Нет, конечно, ни один мужчина не способен на такой дьявольский поступок.

– Я довольно много знаю о его предках и полагаю, что он был на это способен.

– Но даже если так, то каким же образом он мог все так устроить, что меня якобы встречали мои знакомые?

– Ну, это было нетрудно. Он должен был только внимательно следить за газетами и оказываться в тех местах, куда ездят люди. И, зная, что, где бы он ни был, он обязательно повстречает общих знакомых, он предусмотрительно выбрал Алжир, Корсику и Сардинию. Там не так людно, как в Ницце, и таким образом он мог создать впечатление, что намеренно избегает места, излюбленные туристами. Да простит меня Бог, если я к нему несправедлив, я слишком ненавижу его, чтобы судить о нем беспристрастно, однако то, что его нет в Лондоне в разгар сезона, тоже свидетельствует против него. Это похоже на то, как если бы во время дуэли он выстрелил, но не захотел нести ответственность за последствия.

– Но если бы он был в Лондоне, с ним никто не прекратил бы отношений, – презрительно заметила леди Перивейл.

– Но и поддерживали бы их не больше обычного. Его не любили порядочные люди.

– Да, но он был так умен, интересен, божественно играл на виолончели, он льстил мне, откровенно доверяя свои заботы и обиду на то, что жизнь так сурово с ним обходится. Я считала его жертвой. О Боже, какой же я была дурочкой!

– Нет, нет! Просто вы не слишком хорошо знаете свет.

– А я-то думала, что знаю его хорошо, что за шесть лет жизни в обществе узнала все его пружины, и что простота и патриархальность нравов в отцовском приходе – все это уже устарело. И я поплатилась: обо мне стали болтать и вываляли мое имя в грязи.