Валентина протянула початую пачку «Золотой Явы», Рюриков аккуратно вытащил одну сигаретку.

– Бери все, – разрешила женщина.

Отчего-то ей стало жаль мужика. К остальным заключенным наведывались гости, да и в воскресенье они возвращались с сумками, набитыми продуктами. Ярослав же безвылазно находился в колонии, хотя тоже был москвичом. К нему никто никогда не приходил, и жил мужик на казенном довольствии, попросту голодал.

– Спасибо, – буркнул Рюриков и спрятал «Яву» в карман старой, донельзя грязной рубашки.

– Чего же не постираешь одежду? – не выдержала Валя.

– Она чистая, – спокойно пояснил Ярослав, – просто заносилась и вид всякий потеряла.

Валентина пошла на рабочее место, но худой, какой-то изможденный мужик стоял у нее перед глазами, и цифры не хотели складываться.

На следующее утро, сама не понимая, что делает, Валя купила у метро простенькую рубашку в серо-синюю клетку и дала ее Рюрикову.

– Носи, а ту выброси.

– Не надо, – отрезал мужчина.

– Бери, бери, от чистого сердца, – настаивала бухгалтерша.

– Что я, альфонс какой, – пробурчал Ярослав, – у бабы вещи брать, небось у самой зарплата – кот наплакал, лучше детям шоколадку купи, а рубашку мужу снеси.

Валентина вздохнула:

– Одинокой живу, сама себе хозяйка… Возьми, не обижай. А если совсем даром не хочешь, то почини мне за рубашку кресло. В субботу придешь?

В колонии существовала небольшая мебельная мастерская, и Валентина знала, что Ярослав работает там столяром.

– Хорошо, – неожиданно согласился Рюриков.

В субботу он и впрямь явился к Вале. Жила женщина в бараке, на первом этаже, в крохотной комнатушке.

– Да, – вздохнул Ярослав, – чего линолеум не поменяешь? Весь сопрел уж!

– Без толку его стелить, – отмахнулась бухгалтерша, – сыро очень, за полгода сгнивает, домик-то наш на болоте стоит.

Рюриков покачал головой и взялся за инструменты. Руки у него были приделаны куда следует, кресло вмиг приобрело товарный вид. Валя угостила мастера обедом. Ярослав съел тарелку куриного супа и одобрил:

– Здорово готовишь, прямо ресторан! Больше починить нечего?

– У буфета дверцы расшатались…

Так начался их роман. Через полгода Ярик, как звала его Валя, стал чувствовать себя хозяином в маленькой комнатенке. Да он и вел себя по-хозяйски: переклеил обои, побелил потолок.

Двадцать первого января, в день рождения Вали, Ярослав сказал ей:

– Поехали.

– Куда?

– Не спрашивай, пошли.

Валечка покорно взяла любовника под руку. Они сели на автобус, добрались до «Братиславской», дошли до новенького дома, поднялись в квартиру.

– Что это? – несказанно удивилась Валя, увидав, как любовник своим ключом открывает дверь.

– Входи, – предложил Ярослав.

Они прошли на просторную кухню, где стояли только две табуретки.

– Садись, – приказал мужик и без всякой паузы добавил: – Это наша квартира.

– Чья? – недоумевала женщина.

– Твоя и моя, – спокойно пояснил мужчина, – погоди минутку.

Он пошел в комнату и вернулся, держа в руках небольшой букет:

– Уж извини, не приучен слова всякие говорить, в общем, выходи за меня замуж!

Валентина чуть не свалилась с табуретки. Потом они долго сидели на пустой кухне, и Рюриков говорил без остановки, в основном о том, как хорошо они станут жить.

Расписалась пара без всякого шума. Валя понимала, что у мужа имеются деньги. Во-первых, квартира, хоть и в Марьино, но двухкомнатная, новая… Во-вторых, они приобрели мебель. Правда, не шикарную, но вполне хорошую спальню, гостиную и кухню.

– Что же ты себе продукты не покупал и одежду? – поинтересовалась один раз Валя.

– Долг мне отдали недавно, – пояснил Ярик, – вот только что…

Потом, спустя какое-то время, он попросил:

– Слышь, Валюша, съезди к одной старушке да расскажи ей такую историю…

Валентина невероятно удивилась и принялась расспрашивать мужа:

– Кто эта, Клавдия Васильевна? Кем тебе приходится?

Супруг тяжело вздохнул, но пояснил:

– На зоне, в Коломне, парень со мной сидел, Яков Сироткин. Он все материнские деньги ко мне в «Просторы» вложил, ну и сгорели сбережения…