Шрифт:
– Вот тут барак каторжан стоял.
– Тут сторожевая башня с пулеметом.
– Тут барак подследственных.
– Вот кладбище каторжанское; видали, сколько народу загубили.
– Тут мы песок копали, а назавтра выкопанную яму этим же песком и засыпали.
– Здесь камыш на болоте косили для того, чтобы его затем выбросить.
– А там вон за бараком карцер был, а подальше, где батареи, - другой. Постройка нехитрая: в землю сруб врыт, сверху дерном покрыт и всё; ни окна, ни печи, ни нар, ни пола. А там сидели и осенью и зимой…
Мы ходим и ходим по острову. Поскакухин рассказывает теперь о сентябрьском восстании каторжан, рассказывает подробно, показывая, с какой стороны каторжане выбились из барака, где соединились с подследственными, где отстреливались от надзора, где через проволочные заграждения под обстрелом перебирались, где и как уселись в три карбаса, взятые у приехавших на сенокос крестьян Патракеевской волости. Рассказывает, как тридцать два вырвавшихся на свободу каторжанина шли лесами на Пинегу.
Всё рассказываемое Поскакухин сопровождал точным показом на местности, с упоминанием дат, дней, часов, когда случилось то или иное из мудьюгских событий; всё обрастало бесчисленными и живыми подробностями, делавшими рассказ зримым и волнующим.
Пораженный удивительной, почти осязательной памятью на малейшие детали быта мудьюгских каторжан и событий, происходивших семнадцать лет назад, я воскликнул:
– Как вы все удивительно чётко помните!
Бледное, костистое лицо Поскакухина посуровело. Он отозвался глухо:
– Разве это можно забыть? Разве я имею право забыть? Разве кто другой имеет на то право?
Он поглядел мне прямо в глаза и сказал негромко, но требовательно:
– Вы вот всё это напишите, чтоб и другие знали и тоже вовек не забывали.
…Я всё это написал. Вернувшись в Ленинград и снова взявшись за прерванный роман, я прежде всего и написал главы романа, относящиеся к мудьюгской каторге, которые глубоко прочувствовал и как бы пережил вместе с Георгием Поскакухиным. Критики отмечали эти главы, как одни из лучших и наиболее волнующих. Если это так, то в значительной степени я обязан этим живости, зримости и взволнованности рассказа моего добровольного гида по Мудьюгу.
Кстати, в моём романе «Друзья встречаются» Поскакухин присутствует и как действующее лицо. В романе он носит фамилию - Ладухин.
Другой организатор восстания каторжан на Мудьюге - бывший матрос «Авроры» Пётр Стрелков выведен в романе под фамилией Сивкова. Совсем недавно, после выхода в 1969 году нового переиздания романа «Друзья встречаются», я получил из Мурманска письмо от одного из читателей романа Валентина Яковлевича Котова. Он сообщил мне, что его мать, жившая в дни мудьюгской каторги по соседству со страшным островом в деревне Патракеевке, была подругой Марии Васильевны Стрелковой - жены, а ныне вдовы одного из руководителей восстания каторжан на Мудьюге. Они наезжали на остров, чтобы продавать англичанам из охраны молоко и рыбу, а также по возможности выведать что-нибудь о своих родичах, томившихся на каторге. Пользуясь удобным случаем, женщины передавали своим мужьям-каторжанам записки, а то и кое-какие вещи.
Котов сообщил мне, что Мария Васильевна Стрелкова переслала мужу запечённые в хлеб компас и перочинный нож. Она же сообщила мужу в записке, когда патракеевцы приедут на арендуемые ими мудьюгские луга косить сено, чтобы восставшие могли воспользоваться крестьянскими карбасами, на которых беглецы могли бы переехать с острова на материк.
Так, спустя более полувека после событий, описанных в романе «Друзья встречаются», спустя тридцать четыре года после моей поездки в Архангельск для сбора материала, спустя тридцать лет после выхода романа в свет продолжает наращиваться его материал, продолжается живая связь с людьми и событиями тех дней. Так, живя в Ленинграде, я продолжаю держать связь с северянами - и живущими в Архангельске, и раскиданными по городам и весям нашей страны.
ПРОСПЕКТ ПАВЛИНА ВИНОГРАДОВА
После поездки вместе с Поскакухиным на остров Мудьюг я вернулся в Архангельск, разыскал ещё кое-кого из бывших мудьюгских каторжан, поработал в архангельском истпарте и в областном архиве. В поисках документов, относящихся к гражданской войне на Севере, много помогли мне заведующий истпартом М. Порогов и работник архива В. Ферин.
После Архангельска и Мудьюга спустя некоторое время я съездил в Мурманск и в Кандалакшу, где также покопался в архивах. Самой ценной из архивных находок в Мурманске был дневник матёрого белогвардейца, одного из вдохновителей интервенции капитана Веселаго. Разыскались Кандалакшские партизаны Иван Аопинцев и Герасим Пельтихин. Ещё до сего дня сохранилась у меня стенограмма беседы со знаменитым мурманским партизаном Иваном Поспеловым, которого всё в этом крае знали под кличкой Ваньки Каина.
В результате этих очень хлопотливых и очень плодотворных поездок, в результате розысков и встреч со многими участниками событий, которые мне предстояло описывать, я составил себе довольно ясное представление о делах и днях Северного фронта гражданской войны в России, его событиях, о людях тех дней, о их трудной жизни и ещё более трудной борьбе.
И вышло как-то само собой, что в процессе вживания в материал гражданской войны я всё больше и больше прилеплялся душой к её героям, и особенно к Павлину Виноградову.