Мне, признаться, невдомёк было поначалу, почему так ярко окрашена кабина, и я решил, что это просто элемент колорита картины, желание художника дать на общем скромно-тускловатом фоне северного пейзажа яркое, привлекающее глаз живописное пятно.

Но дело обстояло не так. Это была не прихоть художника. Однако поговорим по этому поводу в конце главы. А сейчас займёмся самолётом в целом.

Это был гидроплан, стоящий у самого берега на трех поплавках. Наклонясь к самой картине, я старался близорукими своими глазами разглядеть детально эти самолётные «ноги», когда Валентина Владимировна будничным голосом сказала:

–  Постойте, это же самолет Нагурского, и у нас есть его фотографии.

Она заглянула снова в ведомые ей одной архивные недра и положила передо мной папку, из которой вынула две фотографии и две книжки.

Я схватился за фотографию. На обеих был изображён уже знакомый мне самолёт, причём, на одной - вместе с лётчиком, стоящим возле него на снегу. Лётчик - высокий и плечистый - был одет в плотное демисезонное пальто и русские сапоги.

–  Прочтите надпись на обороте, - посоветовала Валентина Владимировна.

Я повернул фотографию оборотной стороной и прочёл карандашную надпись: «Самолёт И.О. Нагурского в Архангельской губе на Новой Земле в 1914 году. Экспедиция на поиски Г.Я. Седова. Фото изготовлено Северным отделением Географического об-ва в гор. Архангельске».

–  Чьей рукой сделана эта надпись?
– спросил я, всё ещё держа фотографию в руках.

–  Это писал Наливайко, - ответила Валентина Владимировна.

Наливайко… Эту фамилию я уже знал. Услышал я её впервые несколько дней тому назад, сидя в кабинете директора музея Ивана Кондратьевича Якимова. В разговоре со мной Иван Кондратьевич сказал, что, работая над книгой о Севере, мне было бы весьма полезно связаться с живущим в Архангельске Георгием Яковлевичем Наливайко, который уже двадцать два года состоит председателем Северного отделения Географического общества.

Забегая несколько вперёд, скажу, что я последовал совету Ивана Кондратьевича, связался с Наливайко и получил от него весьма полезные для меня и моей работы советы, а также и некоторые материалы.

Однако вернёмся к длинному, заваленному всякой музейной всячиной, столу Валентины Владимировны, за которым я сижу над самолётом, изображённым на писаховском полотне, над фотографиями того же самолета и его летчика, над книгами Нагурского. Книги присланы из Польши, где живет сейчас Ян Иосифович. На одной из них, носящей название «Первый над Арктикой» - дарственная надпись лётчика: «Свершилось предсказанное в 1914 году: единственное средство сообщения в Арктике - самолёт. Арктика перестала быть таинственной. Самолёты - лучший способ коммуникационного сообщения. Книжки шлю на память для музея. Ян Нагурский».

Непосредственно за дарственной надписью следует авторское предисловие к книге, начинающееся цитатой: «Большая советская энциклопедия в 29 томе под буквой «Н» указывает: «Нагурский Иван Иосифович (1883 - 1917) - русский военный лётчик, совершивший первые полёты в Арктике на самолете. В 1914 году, в поисках русских арктич. экспедиций Г.Я. Седова, Г.Л. Брусилова и В.А. Русанова, Нагурский совершил (с Новой Земли) на гидросамолете 5 полётов, во время которых достиг на С. мыса Литке и удалился на С.-З. на 100 км от суши. Нагурский находился в воздухе свыше 10 часов и прошёл около 1100 км на высоте 800-1200 м. Нагурский указал на возможность достижения Северного полюса на самолёте».

Книжка Нагурского лежит передо мной на моём письменном столе, и тоже с дарственной надписью. Но это уже не тот экземпляр, что я видел в музее Арктики и Антарктики, а мой собственный и притом не на польском а на русском языке, хотя и прислана книжка мне из Варшавы.

Почему из Варшавы? Вообще, как попала ко мне эта книжка? История стоит того, чтобы рассказать её хотя бы вкратце.

Когда в музее я узнал, что самолет, написанный Степаном Писаховым на его картине, принадлежал русскому лётчику Нагурскому, я был чрезвычайно заинтересован этим по многим причинам. Во-первых, Нагурский первым в мире поднялся в Арктике и летал над ней на самолёте. Во-вторых, это был летчик, разыскивавший следы пропавшей экспедиции Седова и экспедиций Брусилова и Русанова. В-третьих, этот первый арктический летчик бывал в Архангельске, куда прибыл с самолета на пароходе «Печора» после своих знаменитых полётов, которые прервала начавшаяся первая мировая война. Там, в Архангельске, и были сделаны увиденные мной в музее Арктики фотографии.

Этого было достаточно, чтобы я начал розыски Нагурского, стремясь связаться с ним и получить все, какие возможно, материалы о его полётах и о нём самом из первых рук.

Мне было известно, что летчик Нагурский, летавший над Арктикой почти шесть десятилетий тому назад, жив и, приняв польское подданство, живёт сейчас в Варшаве.

Я тотчас написал ему письмо, объяснив, кто я, и попросил снабдить меня материалами, необходимыми для книги о Севере, которую я пишу.

Не зная адреса Нагурского, я обратился в Польское посольство в Москве с просьбой разыскать в Варшаве Нагурского и передать ему моё письмо.

Спустя месяц я получил от Яна Иосифовича ответ с указанием его домашнего адреса. Завязалась переписка, и Ян Иосифович прислал мне свою книжку «Первый над Арктикой» на русском языке, а также свою фотографию и подробное описание одного из памятных ему полётов на поиски пропавших экспедиций Г. Седова, Г. Брусилова и В. Русанова.