Так описывает Нагурский самый дальний и самый долгий свой полёт. Только длительность его, невиданная по тем временам, могла составить гордость лётчика. Но Нагурский удивительно скромен в своем описании. Деловито, сдержанно, простыми словами в самой обыденной тональности рассказывает лётчик о своём необыкновенном полёте.

Из этого описания у читателя может составиться впечатление, что никаких особых трудностей полёты в Арктике и не представляют. Увы, это совсем не так. И полёты, и вся жизнь Нагурского на Новой Земле возле самолёта - акт героический и свидетельство железной воли и мужества лётчика.

Царское правительство и гидрографическое управление, вынужденное под давлением общественности начать розыски пропавших экспедиций Седова, Брусилова и Русанова, организовало поисковую экспедицию скверно, небрежно, с преступной беспечностью. Капитан Ислямов, командовавший одним из двух экспедиционных судов - «Гертой», находил, например, что розыск пропавших экспедиций с помощью самолётов вообще пустая затея. Вместо того, чтобы пробиваться вперёд сколько возможно дальше на Север с тем, чтобы начать поиски пропавших экспедиций с воздуха в тех местах, где эти экспедиции могли быть, Ислямов высадил лётчика и механика прямо на лёд пустынной Крестовой губы на Новой Земле, а сам на своём пароходе «Герта» ушел к Земле Франца-Иосифа. При этом самонадеянный, беспардонный капитан первого ранга ни в какой степени не позаботился о том, чтобы должным образом обеспечить, устроить бросаемых им людей и хорошо снабдить всем необходимым.

Он нимало не думал о том, как будут жить в ледяной пустыне лётчик и механик почти без продовольствия, без жилья, без укрытия от непогоды, без медикаментов, без всякого контакта с внешним миром, без какой-либо возможности в случае нужды обратиться к кому бы то ни было за помощью. И как летчик и механик почти без инструмента и совершенно без приборов сумеют собрать самолёт, как поднимут вдвоём кабину с мотором, которая весит более двухсот килограммов и как лётчик сможет подняться на гидросамолёте, сидящем на поплавках, с неровного льда? И вообще неизвестно было, сумеет ли лететь самолёт, собранный в столь дико примитивных условиях.

А что следовало делать в случае необходимости перебазироваться? А если летчику, летящему в одиночку, придётся садиться где-то в другом месте? Ведь у него не было никаких средств дать знать о месте своего нахождения.

Непонятно было, почему в помощь лётчику и механику не оставили ещё двух-трех человек из судовой команды. Столь варварское и бесчеловечное отношение к людям поисковой экспедиции для нас - совершенно непостижимо. Но тогда, очевидно, это было нормой отношения человека к человеку в России.

Я не могу передать всех мук и тягостей, какие пережили лётчик и механик, собирая самолёт и транспортируя его к берегу, когда ветер отогнал льды и сделал возможным старт машины с воды, как не могу подробно пересказать и историю жизни Нагурского и Кузнецова в Крестовой губе, историю вынужденной перебазировки севернее - на Панкратьевы острова, полётов в тумане, в снежную пургу без ориентиров и без приборов для слепого полёта. Остановлюсь лишь вкратце на том, что мне стало известно.

Продукты и горючее у Нагурского и Кузнецова скоро кончились, а вспомогательное судно «Андромеда», задержанное, очевидно, в пути льдами, не появлялось. Пришлось добывать пищу охотой, есть противную тюленину, пока не прибрёл к самолёту любопытствующий белый медведь, которого удалось застрелить.

В довершение всех бед заболел механик, и его пришлось переправить на подошедшую, наконец, «Андромеду».

И несмотря ни на что, Нагурский с великолепной настойчивостью и мужеством продолжал свой поиск. Во время одного из трудных полётов, длившихся четыре часа пятьдесят две минуты, он обнаружил на острове Панкратьева вросшую в лёд избушку, в которой нашёл… Впрочем, пусть сам Нагурский расскажет о том, что он нашёл в этой затерянной в ледяной пустыне избушке, к порогу которой он подступил вместе со своим механиком Евгением Кузнецовым, вернувшимся к нему с «Андромеды».

«Мы вошли внутрь. Через маленькое оконце, врезанное в южную стену, скупо проникал свет. Нары, сбитые из досок, утопали во мраке. Только стол, стоявший посреди избы, был отчётливо виден. Луч солнца лег на него жёлто-розовым пятном и преломился на металлическом предмете, лежавшем посреди стола.

Минуту мы простояли молча, с волнением разглядывая простую утварь этого дома, хозяев которого, быть может, уже нет в живых.

Я подошёл к столу и взял в руки металлическую трубу, сделанную из консервных банок. Когда я стал открывать её, руки мои дрожали от волнения. Из трубы я вынул свёрнутые в рулон бумаги.

Седов!

Это были документы экспедиции лейтенанта Седова.

Волнуясь, я стал просматривать листы, читая только заголовки. В этот момент у меня не было возможности подробно знакомиться с содержанием этих ценных документов. Но я понял, что был первым человеком, напавшим на след затерявшейся экспедиции и в то же время совершенно беспомощным, чтобы проследить дальнейший её путь. Судя по оставленным записям, Седов мог находиться от нас на расстоянии 14-15 часов полета, а мой «Фарман» способен продержаться в воздухе немногим более пяти часов. Находка произвела на меня такое сильное впечатление, что я забыл обо всём, даже о своём «Фармане», о полётах, о Женьке. В тот момент для меня, кроме Седова, не существовало никого.