Шрифт:
Все пятеро послушно побрели за командиром.
– Здесь стоять, - остановил он их перед шалашом комбрига. Через минуту оттуда вывели пленного немца.
За фрицем вышел и сам комбриг. Осунувшийся, с рыжей щетиной на почерневшем лице, но с прежним огнем в глазах.
– Выдайте им личное оружие, - скомандовал Тарасов.
Бойцы из взвода охраны сноровисто раздали винтовки отделению сержанта Клепикова.
Тарасов обвел их взглядом. Помолчал. Потом резко произнес:
– Расстрелять фрица.
Машинально бойцы стали поднимать винтовки.
Комбриг напрягься, чуть не отпрыгнув в сторону:
– Да не здесь, долбодятлы! В сторону отведите. И прикопайте там. По исполнению задания доложите командиру роты капитану Малееву. Потом в строй.
Немец тихо плакал, когда они шли в те же березки, откуда он выскочил, потеряв направление в суматохе боя. На голове его была немецкая пилотка, натянутая почти до ушей, а шея обвязана серым старушачьим платком.
– Стой!
– скомандовал Малеев, когда они отошли в сторону.
– Снимай, фриц!
Равзедчик одним движением сдернул с него стеганку.
– Валенки потом снимем... Пусть пока погреется
Капитан отошел в сторону.
– Целься!
Пацаны подняли винтовки, ставшие почему-то очень тяжелыми.
Ствол ходил. Через мушку все казалось очень четким, даже резким. Кроме фигуры этого трясущегося немца. То ли от холода он трясся, то ли от страха. И что-то бормотал себе под нос...
Расплывался он в прицеле... Ну вот расплывался и все. И не надо оценивать, пока ты сам не стрелял. Вот так вот. В безоружного. В глаза в глаза. Во врага.
– Огонь!
Залп хлестанул так, что осыпалась мелкая труха с деревьев. А фрица просто отбросило назад. Он еще сучил ногами, а бойцы комендантского взвода уже стаскивали с него валенки.
– В расположение. Отдыхать. Завтра пообщаемся, - проводил отделение взглядом капитан Малеев.
Десантники шли молча. Опустив головы. Мельник даже не заметил, что комендач, добежав до них, бросил ему на плечо пять ремней.
– Парни, а парни... А я ведь глаза-то закрыл, когда стрелял...
– подал голос Ваня Кочуров.
Клепиков резко остановился. Развернулся к отделению. Сунул руку за пазуху. Достал оттуда фляжку. Открутил пробку. Хлебанул сам. Потом протянул по кругу. Дождавшись, когда трофейная фляжка ополовинится, сунул ее обратно. Потом развернулся и повел бойцов в расположение роты.
Заканчивалось двенадцатое марта тысяча девятьсот сорок второго года.
10.
Немец сидел и старательно делал вид что пишет протокол. Сам же, украдкой, разглядывал подполковника. Тот прикрыл глаза, в ожидании следующего вопроса и не замечал как обер-лейтенант наблюдает за ним. А может быть и замечал.
Фон Вальдерзее пытался понять этого чертовски уставшего, дважды раненого, грязного человека. Поняв его, он бы понял логику и всей этой безумной операции.
– Скажите, Николай Ефимович... Вас я понимаю. То, что вы до последнего следовали присяге и своему воинскому долгу вызывает у меня неподдельное восхищение и уважение к вам...
'Как он не по-русски все-таки строит фразы...' - заметил про себя Тарасов, не поднимая век.
– Вы жутко голодали, почему же ваши совсем молодые ребята не сдавались в плен? Ведь они же понимали, что смерть неизбежна? Почему они, как правило, дрались до последнего?
Тарасов удивился и открыл глаза:
– А вы до сих пор этого не поняли?
– Я понимаю, что они были фанатики, практически все до одного...
– Вовсе нет.
– Как вас прикажете понимать?
– Если Красная армия придет на Одер и Шпрее, вы это поймете, - осторожно подчеркнул слово 'если' Тарасов.
Фон Вальдерзее поморщился:
– Я это слышал уже десятки раз, допрашивая пленных. Первый раз еще прошлым летом. Однако почти год с начала русской кампании уже прошел, а мы под Москвой. И давайте не будем придумывать альтернативное будущее. Оно четко предопределено.
– Кем же?
– усмехнулся подполковник.
– Германией, конечно же! К концу этого года вы сами это увидите!
Тарасов, хмуро потер небритую щеку, услышал в словах обер-лейтенанта намек на жизнь:
– Если вы меня сегодня не расстреляете. Не Вы лично, конечно!
– Таких ценных людей мы не расстреливаем, - откинулся на спинку стула обер-лейтенант.
– Зачем же расходовать вас так по глупому?
– А как меня израсходовать по-умному?
– левая щека у Тарасова вдруг слегка задергалась, что случалось с ним только в минуты большой злости...