— Я?

— Не я же. Ты девчонке мозг пудришь от скуки, а она по наивности своей всерьез ведь думает — приглянулась.

— Советуешь как ты, бирюком сидеть, как пень с глазами? Я застрелюсь за четыре дня такого праздника!

— А с ними не застрелишься?

— И с ними застрелюсь, — согласился Дрозд. — В вагон-ресторан сходить, что ли, познакомиться с кем-нибудь.

— Нет, тебе точно надают по шеям за амурные похождения, из армии и кандидатов в партию выкинут как идейно ненадежный элемент.

— Я вообще-то не про знакомство с девушками, "пророк", — скривился Саша, окурок откинул. — Но даже если и да, что с того? Что ты как замполит: бу-бу-бу? Лето, брат, отпуск! Две недели вольной жизни всего-то! И настроение, поверь, весь мир бы обнял! Что ж в этом плохого?

Николай улыбнулся, тоже откинул за окошко окурок:

— Ничего. Сильно только не шали.

— Чуть-чуть, — подмигнул, и Санин рассмеялся:

— Ты не Дрозд, ты стрекоза. Лето красное поешь.

— Нехороший намек. Слышу нотки Крыжановского.

— Вот его не надо в светлую песню отпуска приплетать.

— Идет. Пошли за чаем, заодно познакомимся с проводницей. Я краем глянул — ой. Без артподготовки не взять.

Санин лишь головой качнул: неисправим. Дорвался Саня до свободы и одурел от нее.

— Чувствую, придется мне за тобой приглядывать, чтобы в историю не вляпался.

— Никаких историй, старичок, — клятвенно заверил тот, но, судя по лукавому блеску глаз, историй предстояло пережить немало. Четырнадцать — по количеству дней отпуска. На меньшее Дрозд был не согласен.

День промелькнул, как миг. По широте душевной Александр перезнакомился со всем вагоном и плавно перетек в соседний, к комсомольцам, которые следовали с агитвыступлением в Минск. Уже ночью Николай еле утащил его в свое купе.

— Ничего вы за чаем ушли, — проворчала Надежда, свесившись с верхней полки. Саша начал извиняться, шутить. Полез наверх, на свое место. А Николай сел и опять как примороженный смотрел на Лену. Девушка в полумраке помещения показалась ему вовсе ирреально красивой, неземной.

— Нагулялись? Командиры, тоже мне.

— А что такое? — свесился с верхней полки Саша.

— Ничего. Только командиры Красной армии не ведут себя, как загулявшие гусары!

— Какие гусары? — ничего не понял мужчина.

— Потревожили вас? Извините, — влез Николай. Лена ожгла его взглядом:

— Не только нас. Протопали по вагону как по плацу, а он детей полон. Не стыдно? Два часа ночи! Всех перебудили, совести нет! Защитники! Пример для подражания! На вас смотреть стыдно, позор для нашей армии!

Надя притихла, испугавшись неожиданной резкости подруги, и поспешила закрыть глаза, притворится спящей.

— Девочка, ты белены не объелась? — озадачился Дрозд. — К чему зудишь как пчела? Кусаешь? Разбудили — извини. А в остальном не права.

Николай посмотрел на друга, чуть поморщившись: не лезь.

— Спать давай. Еще раз приносим свои извинения, девушки. И спокойной ночи.

Лена повернулась к нему спиной и накрылась одеялом с головой: обида ее крутила, а с чего и на что — понять не могла. И стыдно было, что напала, как дурочка, и тоже — с чего? Какое ей дело, где веселились попутчики?

— А с чаем — загладим. Завтра с утра, — заверил Саша.

— Не нужен нам ваш чай! Сами в состоянии, с руками, ногами, головой! — выдала Скрябина. Дроздов с долей удивления посмотрел на Санина:

— Пчела, — бросил и лег на свое место. Тишина повисла, только стук колес ее и нарушал.

Лена зажмурилась от стыда и обиды: нет, ну кто ее за язык тянул? Что обозлилась?

— Вы чем-то расстроены? — услышала тихое в спину. Девушка помолчала и нехотя повернулась к Николаю:

— Извините, — прошептала.

— Не за что. Вы правы, пошумели мы.

Девушка внимательно посмотрела на него и вздохнула.

— Нет, это я не права. Напала на вас, правда как пчела пыльцы дурмана объевшись.

Николай улыбнулся на странное сравнение:

— Бывает… Мы понятия не имели, что так поздно. Засиделись с ребятами и политеха. Они в Минск с агитками едут. Будут ездить по колхозам, выступать, помогать колхозникам. Интересные товарищи.

— Правильное дело. А мы шефствуем над детским домом. Когда вернемся, поедем пионервожатыми в лагерь.