— Как Маяковский, - сказал Бальдр.
– Только наоборот.

Я не понял, что он имеет в виду - но не стал уточнять, поскольку правило было необязательным.

Локи поглядел на часы.

— Пора начинать. Я пока что все приготовлю. А ты сходи в туалет. Если тебе не повезет, следующие сорок часов ты будешь парализован.

Он поставил баул на стол. Я вышел из комнаты и отправился в туалет.

Я где-то читал, что многих великих людей вдохновение осеняло именно в туалете. Это похоже на правду, потому что именно там мне в голову пришла одна не вполне порядочная, зато многообещающая идея.

Настолько многообещающая, что я не колебался ни секунды и перешел к ее воплощению в жизнь так же безотлагательно, как бомж в метро нагибается, чтобы поднять замеченный на полу кошелек.

Выйдя в коридор, я быстро дошел на цыпочках до кабинета, тихонько отворил дверь, добежал до секретера, открыл его (в отличие от ящиков картотеки он не скрипел) и взял наугад первую попавшуюся пробирку из развала, стараясь не звякнуть стеклом. Это оказался "Тютчев + албанск. source code". То, что надо, подумал я и выплеснул содержимое в рот.

— Рама, ты где?
– позвал Локи из гостиной.

— Иду, - ответил я, - я тут окна закрываю. На всякий случай.

— Правильно делаешь, - ответил Локи.

Через несколько секунд я вошел в гостиную.

— Волнуешься?
– спросил Бальдр.
– Вид у тебя бледный.

Я промолчал. Я не хотел говорить, потому что принял слишком большую дозу препарата, и мог ляпнуть что-нибудь не то.

— Ну вот, - сказал Локи, - все готово.

Я посмотрел на стол.

На нем был собран агрегат странного вида - ноутбук, соединенный с мобильным телефоном и той самой коробкой, которую я видел в саквояже. Теперь коробка мигала красным индикатором, а рядом с ней была разложена широкая матерчатая лента с резинками и крючками. На ней был закреплен шприц с громоздким электрическим механизмом. От этого механизма к мигающей коробке шли два провода. Кроме того, на на столе лежала обойма одноразовых игл с зелеными муфточками.

— Что это?
– спросил я.

— Значит так, - сказал Локи.
– Видишь шприц? В нем транквилизатор. Как я уже говорил, он вызывает практически полный паралич всего тела примерно на сорок часов. Шприц дистанционно управляется через сервопривод, подключенный к компьютеру. Ваши стихи будут мгновенно отправлены известной тебе особе, причем она не будет знать, какое стихотворение написано тобой, а какое Митрой. Когда она прочтет их и выберет победителя, решение будет так же мгновенно передано назад. Тогда включится один из соединенных с шприцем сервомоторов - твой или на руке у Митры. Вслед за инъекцией последует оглашение дуэльного ордера и его немедленное исполнение. Вопросы?

— Все ясно, - ответил я.

— Тогда сядь, пожалуйста, за компьютер.

Я подчинился.

— Закатай рукав…

Когда я сделал это, Локи намочил ватку в спирту и принялся протирать мне локтевой сгиб.

— Мне сейчас плохо станет, - томно сказал я.

Я не кокетничал. Правда, дело было не в манипуляциях Локи, а в принятом препарате.

— Ты сам этого хотел, - сказал Локи.
– Думать раньше надо было. Сейчас будет немного больно - введу иголочку…

— Уй!
– дернулся я.

— Все-все. Теперь не шевели рукой, дай закрепить повязку… Вот так…

— Как я этой рукой печатать буду?
– спросил я.

— Осторожно и медленно, вот как. Времени предостаточно, можно набить одним пальцем… Посмотри-ка на экран.

Я поглядел на экран.

— В верхнем углу часы. Отсчет времени пойдет с момента, когда тебе и Митре будут объявлены темы для стихосложения.

— А они что, разные?
– спросил я.

— Увидим. У каждого из вас ровно полчаса времени. Кто не представит свое стихотворение за этот срок, автоматически считается проигравшим. Готов?

Я пожал плечами.

— Значит, готов.

Локи вынул мобильный и поднес его к уху.

— У вас все работает?
– спросил он.
– Отлично. Тогда начинаем.

Сложив телефон, он повернулся ко мне.

— Время пошло.

На экране ноутбука возникли два прямоугольника. Над левым было слово "Митра"; над правым "Рама". Потом внутри прямоугольников стали по одной появляться буквы, словно кто-то печатал на машинке. Митре досталась тема "Комарик". Моя звучала так - "Князь Мира Сего".

Это было удачей, потому что Тютчев, связь с которым я уже ощущал, мог многое сказать по этому поводу.

Проблема заключалась в том, что словесные оболочки всех моих мыслей стали удивительно убогими и однообразными: албанский был совсем молодым, но уже мертвым языком. Впрочем, проблему формы предстояло решать позже - сперва надо было разобраться с содержанием, и я погрузился в созерцание открывшихся мне горизонтов духа.

Я не узнал ничего интересного про жизнь девятнадцатого века. Зато я сразу понял, что означало известное тютчевское четверостишие "Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить". Как оказалось, поэт имел в виду почти то же самое, что создатели моей любимой кинотрилогии "Aliens".