От неожиданности я остановилась как вкопанная.

– Я сказал что-нибудь не то?

– Ну что ты, вовсе нет, – фыркнула я в ответ. – Только я почему-то думала, что они не ходят в кино с тех пор, как умер Рузвельт.

– Не преувеличивай. Ходили разок, прошлым летом. Я точно помню, потому что был жаркий вечер и…

– Перестань, – перебила я, стараясь не рассмеяться. – Скажи лучше, чего это им в голову взбрело…

– Видишь ли, – продолжал он невозмутимым тоном, – как тебе известно, моя мать боится оставлять меня по вечерам одного дома. Я настолько слаб и истощен, что она опасается, как бы в ее отсутствие какой-нибудь злоумышленник не ворвался в квартиру, не покалечил меня, не унес… м-мм… фамильные драгоценности.

Я не выдержала и расхохоталась.

– Ну а все-таки, с чего вдруг они…

– Трудно сказать. Может, ей захотелось развлечься – она ведь две недели провалялась с радикулитом. Ее скрутило от чрезмерной материнской любви, которая пришла в неразрешимое противоречие с врожденным эгоизмом. Ты бы видела, как она страдала, как мучилась…

– Ладно, хватит. Что все-таки стряслось?

– Да ничего особенного. Она почему-то решила, что мы идем с Мартином и Родой на баскетбол.

– Боже, – пробормотала я. – Откуда подобные мысли?

– Не нам судить родителей. Лучше подумаем, как убить время. – Он потащил меня в сторону 10-й улицы, и мы оказались рядом с церковью Св. Марка.

– Холодно.

– Можем воспользоваться твоим старым убежищем, – пошутил он.

– Тебя туда не пустят. Ты слишком похож на еврея.

– Скажешь, что я с тобой.

Когда-то я действительно пряталась в этой церкви. Когда отец орал на Мартина из-за хоккея; когда пьяный возвращался домой после своих загулов и приставал к матери, почему она не спрашивает, где он был; когда после окончания школы выяснилось, что нет денег на платье для выпускного бала. Я убегала из дома и мчалась к Св. Марку, перед самой церковью переходя на шаг, чтобы кто-нибудь из священников не принял меня за дурно воспитанного ребенка, которому не место в этом святилище. Впрочем, мною никто не интересовался. Лишь иногда священник пройдет не глядя мимо жесткой скамьи, на которой я подолгу сидела, в одиночестве переживая свое горе.

Церковь не была для меня Храмом Господним; по-моему, я вообще ни разу всерьез не задумывалась о Боге. Мистического трепета я тоже не испытывала, для этого церковь была слишком аскетична и стерильно чиста. Для мистицизма больше подходила синагога, куда я пару раз ходила с матерью, дядей Дэниелом и его женой, пока отец не положил конец этому, как он выразился, притворству. Мрачное место, где старухи с «вороньими гнездами» на головах (или, наоборот, почти лысые) и старики в ермолках (вонючие, словно не ведали о существовании водопровода в Новом Свете) раскачивались из стороны в сторону, взывая к Богу, – уже не надеясь обрести душевный покой, а лишь стремясь придать своему недовольству ореол святости и уповая на то, что когда-нибудь им это зачтется. Монотонность их нудных молитв отличалась от монотонности их повседневных жалоб лишь тем, что молились они на иврите, а в быту общались на идиш или чудовищной смеси идиш и английского.

Здесь, в церкви Св. Марка, веяло покоем, ангел вздымал руки к небесам, обращаясь ко всем с ласковыми словами, вырезанными на камне: «Что вы ищете живого между мертвыми? Его здесь нет… Пустите детей приходить ко мне…» Бывая в церкви, я каждый раз перечитывала эпитафии: «Якоб С. Херрик. Он умер, сознавая, что совесть его чиста, в лоне католической церкви, укрепившись в вере, утешась возвышенной надеждой, примирившись с Богом и людьми». Интересно, что, не веря в Бога, я ни разу не усомнилась в истинности этих слов. Как и в том, что «Чарльз Генри Болдуин, контрадмирал флота Соединенных Штатов, родившийся 3 сентября 1822 года, умерший 17 ноября 1888 года, благополучно достиг тихой пристани». Наверное, я не сомневалась, потому что никто не требовал, чтобы я верила.

Последний раз я была в церкви в четырнадцать лет. Миссис Ландау увидела, как я выходила оттуда. Когда я вернулась домой, она уже сидела у нас на кухне.

– Ну, Роза, спросите ее. Спросите свою шиксу.

– Руфи, – говорит мать, глядя в сторону, – это правда?

– Ей-Богу, мама! Она что, в борделе меня поймала?!

– Ай-яй-яй! – Миссис Ландау хватается за свою огромную грудь, будто опасается, что я отрежу от нее кусочек. – Простите меня, Роза, мне вас жаль, но я не могу оставаться в вашем доме!

– Тебе нечего делать в этом доме, ты, жирная свинья! – Мой голос почти срывается.

– Руфи! – Мать чуть не плачет; миссис Ландау от возмущения будто прилипла к полу.

– Чего стоишь? – захожусь я, дрожа от ярости. – Убирайся! Проваливай наверх к своему сморчку маринованному!

– Руфи-детка-перестань-я-не-могу-этого-слышать! – Миссис Ландау вроде очухалась и выметается за дверь. – Где ты научилась так разговаривать?

– У Дэвида! – Кричу изо всех сил, чтобы та услышала меня через дверь. – Я научилась этому у Дэвида!

Потом мать плакала. Отец давился от смеха и в который раз просил повторить все сначала. А Дэвид – умный Дэвид – вел себя как ни в чем не бывало, и я не могла понять, знает он что-нибудь или нет. Пока через несколько месяцев я не пригласила его пойти со мной на вечеринку.

– Моя матушка – улыбка шестнадцатилетнего юнца – не позволяет мне гулять с неправоверными девушками.