Ком в животе растаял, и, бороздя взглядом это море сочувствия, я вдруг поняла, что надо делать.

И я должна была это сделать, пусть даже Аманда потом отказалась бы со мной разговаривать.

Аманда откашлялась и жалобным голосом заговорила в микрофон:

– Леди и джентльмены, это Ро, сейчас я вам о ней расскажу...

Я похлопала ее по плечу. Она замолчала и уставилась на меня.

– Я сама расскажу, - сказала я руками.

Мне пришлось повторить это дважды. Наконец до нее дошло.

– Э-э... Ро хочет сама рассказать вам о себе, - пискнула она в микрофон. Вид у нее был испуганный.

Я заговорила, медленно выводя руками крупные, четкие знаки.

– Мы не подшефные, - сказала я.
– Мы просто люди.

Я посмотрела на Аманду. Так и есть, она все поняла.

Она стояла рядом, судорожно сжимая микрофон.

Сердце у меня стучало как бешеное. Если она настоящий друг - значит, скажет, твердила я себе.

– Ро говорит, - начала Аманда, и голос у нее окреп, - что она... что они - не подшефные, а просто люди.

В зале воцарилась полная тишина.

– Я такая же, как вы, - сказала я.
– Обычный человек со своими трудностями.

– Ро такая же, как мы, - перевела Аманда, - обычный человек со своими... канавами?

Она посмотрела на меня озадаченно.

– Трудностями, - подсказала я.

– Трудностями, - повторила она.

– У меня трудности с голосом и речью, - продолжала я, - а кому-то из вас, может быть, трудно зарабатывать на жизнь, или печь бисквитный торт, или делать по-большому.

Аманда все повторила слово в слово, даже «по-большому».

В зале по-прежнему было тихо.

– Вы можете мне сочувствовать, если хотите. А я, если захочу, могу сочувствовать вам. Мне вот, например, очень жалко тех из вас, у кого нет настоящего друга.

И я посмотрела на Аманду.

А она, пока переводила, смотрела на меня, и глаза у нее сияли.

Мы, кажется, целую вечность так простояли на сцене, молча улыбаясь друг другу.

А потом все захлопали!

Ну, почти все.

Не хлопали только двое.

Этим двоим было не до аплодисментов. Они катались по полу, под ногами у поспешно расступавшейся публики, лягаясь, пыхтя и размахивая кулаками. То коричневый костюм окажется сверху, то оранжевая атласная рубаха...

Папа и мистер Косгроув.

Я спрыгнула со сцены и стала проталкиваться сквозь толпу.

Там, за спинами, под выкрики и визг, несколько мужчин пытались растащить дерущихся.

Когда я добралась до папы, он уже сидел на краешке стола, среди кое-как сдвинутых закусок. Он тяжело дышал, по лицу бежала алая струйка.

В первый миг я и сама задохнулась от ужаса, но, увидев, что в волосах у него запуталась мелко нашинкованная капуста, а за ухом застрял листок салата, поняла, что это всего лишь свекольный сок.

Он поднял на меня глаза и выплюнул кусочек кочерыжки. Я, по крайней мере, надеялась, что это не зуб.

– Этот тип не просто тупой ублюдок, он еще и хам, - заявил папа, злобно косясь на мистера Косгроува.

Тот стоял, прислонившись к противоположной стене, а вокруг суетились работники клуба, счищая с его лица и одежды пюре из авокадо.

Аманда и миссис Косгроув тоже были там.

Мы с Амандой переглянулись. Она развела руками и закатила глаза: «Эти предки!»

Я кивнула.

– Он сказал, что ты неполноценная, - пояснил папа.
– А я ему говорю, фигня это, неполноценный - это когда человек чего-то не может, а ты разве не умеешь говорить? Да ты самая болтливая девчонка во всей Австралии!

– Спасибо, пап, - вздохнула я.

– А он тогда и говорит: она у вас, мол, избалованная. Ну я ему и показал... почем фунт авокадо.

Какая-то часть меня готова была расцеловать его за это. Другая часть изнывала от желания вывалить злополучное авокадо ему на голову.

Впрочем, у него и так уже вся рубашка была в нежно-зеленом пюре.

Не забыть бы сказать папе, что цвет авокадо ему к лицу. Оранжевый все-таки ярковат.

Я стянула с ноги носок, обмакнула его в чашу с фруктовым пуншем и стала оттирать свеклу с папиного лица.