Я чувствовал, что Сара стояла у меня за спиной и ждала, когда же мы пойдем. Я слышал, как капризничала Аманда. Но почему-то я не двигался с места.

Именно в этот момент мне было тяжелее всего сдержать слезы. Я не знаю, почему на меня нахлынули эти чувства. Возможно потому, что эти двое ребятишек напомнили мне нас с Джекобом в детстве. У меня все внутри сжалось, глаза защипало, в ушах что-то зазвенело, голова слегка начала кружиться, и я еле сдержался, чтобы не разрыдаться. Нет, я не чувствовал вины, горя или раскаяния, нет. Я скорее чувствовал какое-то замешательство… я не мог поверить в то, что сделал. Более того, в этот момент я забыл, почему я так поступил, ради чего я пошел на все эти преступления. Нет, я не мог этого совершить… это был не я… все эти страшные преступления совершил кто-то другой.

Сара дотронулась до моей спины.

– Хэнк, – тихо позвала она.

Я медленно обернулся и посмотрел на нее.

– Ты в порядке? – спросила Сара.

Я молча смотрел на жену. На ее лице была спокойная улыбка. Сара была одета в длинное черное пальто и зимние сапоги, на руках у нее были перчатки. Шею прикрывал белый шарф. Почему-то в этот момент Сара была очень красивая, и я про себя отметил это.

– Аманда замерзла, – сказала она и взяла меня за руку.

Я кивнул и молча пошел за женой к машине.

Мы сели в машину, и Сара завела двигатель.

В следующие дни весь мир, кажется, обратил на нас внимание. Все пытались как-то выразить свои соболезнования и поддержать нас. Соседи приносили и оставляли у нас на крыльце кастрюльки с запеканками и супами, баночки домашнего варенья, буханки горячего хлеба. Телефон в доме просто разрывался – все звонили, чтобы выразить свои соболезнования. Даже незнакомые люди, которые просто случайно узнали о случившемся, писали мне письма, в которых цитировали псалмы, утешали и давали разные советы. Но все звонки, письма и подарки были от совершенно чужих нам людей. Почему-то именно сейчас мы с Сарой поняли, что у нас нет друзей.

Честно говоря, я даже предположить не мог, как такое могло произойти. У нас были друзья в университете, но после того, как мы переехали в Дельфию, все они куда-то исчезли. А новых друзей мы так и не завели. Я никогда не чувствовал недостатка в общении, я был не одинок, но просто сама мысль о том, что у меня нет друзей – удивила меня и заставила задуматься. Я подумал, что это, должно быть, не очень хорошо, что мы жили такой закрытой жизнью, что ни я, ни Сара даже не испытывали потребности выходить за рамки нашего маленького мирка. Мы были слишком замкнуты для окружающих, наши соседи, наверное, даже не знали, что мы за люди. Я подумал, что если бы нас арестовали, никто бы особо и не удивился, потому что никто не знал, какие мы на самом деле. Я предположил, что обычно убийства совершают одинокие, скрытные люди, избегающие общественности. Эта мысль заставила меня продолжить размышления. Так, может быть, мы вовсе не обычные люди, которые попали в капкан обстоятельств. Может быть, мы все же ответственны за то, что совершили.

Однако, несмотря на эти мысли, я все еще был в некоторой степени уверен в той версии происшедшего, которую мы составили с Сарой. Я мог вспомнить каждое событие с самого начала, я мог проследить последовательность этих событий и закономерность того, что каждое предыдущее событие провоцировало последующее, причем эта цепь никак не совпадала с моими желаниями, с моим первоначальным планом и изначально не зависела от каких-либо моих действий.

Я застрелил Джекоба, потому что он сломался и упал духом из-за того, что я убил Сонни. Сонни мне пришлось убить потому, что надо было замаскировать убийство Нэнси, которое, в свою очередь, я совершил из-за того, что Джекоб застрелил Луи, подумав, что тот собирается убить меня, ведь я заставил его обманным путем признаться в убийстве Дуайта Педерсона; я сделал это потому, что Луи шантажировал меня и хотел получить свою долю денег раньше оговоренного нами времени, а я не намерен был отдавать ему деньги, так как считал, что надо дождаться момента, когда обнаружат самолет…

Мне показалось, что я могу продолжать эту цепочку до бесконечности. Буквально каждое событие, провоцирующее последующее, доказывало то, что я никак не мог контролировать эту цепочку и ее развитие происходило вовсе не по моей вине. Но почему-то чем дольше я думал об этом и чем больше пытался убедить себя в том, что не несу ответственности за случившееся, тем назойливее становилась мысль о том, что я должен пересмотреть свое отношение к делу. Во мне начала рождаться мысль о том, что я все же был в силах остановить эту кровавую цепь событий, но почему-то не сделал этого. Я начал сомневаться в себе, а это было самым худшим… Это начинало меня пугать.

Примерно через неделю после похорон Джекоба вся шумиха, связанная с убийствами, немного поутихла.

В понедельник я вернулся с работы и понял, что и моя жизнь вернулась в привычное, спокойное русло.

Временами на улицах и в магазине я еще слышал, как люди вспоминали о случившемся. Они называли это ужасной, бессмысленной, шокирующей трагедией. Никто, кажется, ничего не подозревал об истинной картине событий. Я тем более был вне подозрений. Я считался главной жертвой, все сочувствовали и соболезновали мне.

Полицейские нашли в доме Сонни помаду и халат Нэнси. Я слышал интервью, которое дала одна из коллег Нэнси по работе. Эта женщина сказала, что давно подозревала, что у Нэнси был роман на стороне. Она не объяснила, почему так считала, а корреспондент и не спросил ее об этом, потому что такого слабого свидетельства было достаточно для того, чтобы избавиться даже от тени сомнения и полностью увериться в том, что Нэнси и Сонни были любовниками. Еще люди говорили о том, как в тот вечер Луи вел себя в баре. Уже тогда он был возбужден и агрессивен. И наконец я прочитал статью в «Блейде», которая окончательно подтверждала мою версию случившегося. В ней сообщалось о том, что у Луи было много долгов. Теперь все были уверены в том, что в при таком положении дел Луи был вполне способен на убийство, ведь его жизнь рушилась на глазах – он потерял все деньги, а в добавок еще и узнал о том, что ему изменила его любимая женщина. Что ж, все эти факты, приправленные слухами и домыслами, подтверждали мои показания, и ни у кого даже не могло возникнуть ни капли сомнения в том, что я говорил правду.