С остекленевшими от ужаса глазами подбежал гидрограф Павел Хмызников:

— Все! Конец «Челюскинцу»! Нужно скорее сходить на лед, иначе всем каюк.

Шмидт знал, что это правда. Но очень не хотелось поступать так, как — сказал именно Хмызников, которого Отто Юяьевич подозревал в сяукачестае.

— Не паникуйте, товарищ, — ответил он, — подождем еще пять-шесть минут, — быть может, вал до корабля и не дотянет. — Огто Юльевич понимая, что слова эти звучат глупо, как женский каприз, что поступает он сейчас не самым разумным образом — воcьмиметровый вал дотянет обязательно, и сейчас каждая минута — на вес золота, но уж очень не любил он энкавэдэшмиков.

Хмызников бросился вниз, наверное, в каюту, собрать все самое ценное; в это время раздался оглушительный треск — из обшивки вылетели заклепки. Сзади возник штурман Борис Виноградов и сдавленно сообщил:

— Разорван левый борт у носового трюма.

Нет, в такой ситуации терять время не просто глупый каприз, а преступление. И Шмидт дал команду:

— Тревога! Все ценное, все, что можно спасти, — на лед!

Штурман кинулся выполнять приказание. Шмидт подумал: «Ему только и нужно было, чтобы я скомандовал. — Душу его наполнили страх и отчаяние. — Какого черта, с какой стати он считает, что я лучше его знаю, что сейчас нужно делать? Сейчас, когда на моих глазах рушится дело всей моей жизни, рушится жизнь. Могу ли я рассчитывать на то, чтобы меня в этот миг оставили в покое?… Нет, проклятие, не могу!»

Корабль тряхнуло, палуба накренилась, и тут с диким свистом наружу из недр корабля вырвался пар — прорвало один из котлов. Шмидт бросился на корму. Выгрузка шла полным ходом. Капитан Воронин следил за состоянием льда: то тут, то там появлялись новые и новые трещины, они увеличивались, но, слава богу, пока не настолько, чтобы всерьез опасаться отделения льдины.

Люди распались на две группы: одни сбрасывали ящики с галетами и консервами, бочки с нефтью и керосином за борт, другие оттаскивали все это подальше от агонизирующего судна.

Природа словно почувствовала, что власть наконец в ее руках, и решила поизгаляться вдосталь. Все — мороз, сумерки, пурга — все одновременно с аварией навалилось на людей.

Шмидт заметил, что работа вроде бы вошла в определенный ритм, и, выбрав момент, спешно спустился в свою каюту; схватил портфель и, поочередно открывая ящики стола, набил его документами. «Тьфу ты, — пронеслось в голове, — на кой черт мне все эти бумажки? Разве я верю в то, что мы спасемся?» Он бросил портфель на пол, во все стороны полетели брызги, и Отто Юльевич тут только заметил, что стоит по щиколотку в воде.

Тогда он забрался, не снимая сапог, на постель и, сорвав со стены портрет жены и сына Сигурда, сунул его за пазуху под шубу.

Ругая себя за бездарно потраченное время, он выскочил из каюты, чтобы немедленно вернуться на палубу, и вдруг услышал детский плач. Сначала он не поверил своим ушам, потом принялся заглядывать в каюты и в одной из них обнаружил Дору Васильеву, кормящую грудью маленькую Карину.

— Вон! — закричал Шмидт и, выхватив ребенка из рук матери, побежал по лестнице. Но Васильева быстро догнала его и молча отобрав дочку, полезла наверх.

На корме матрос Гриша Дурасов огромным кухонным ножом колет плачущих свиней и тушки бросает на лед. Шмидт почувствовал, что ощущение реальности покидает его. Но вновь раздается душераздирающий скрежет. Кажется, пробит и правый борт. Погружение стало таким быстрым, что заметно стало, как за бортом поднимается лед.

Шмидт стряхнул с себя оцепенение и хриплым от волнения голосом скомандовал: — Всем покинуть судно!

Люди стали прыгать за борт. Шмидт отвернулся и, стараясь делать это незаметно (старый коммунист), трижды перекрестился.

Но вот на судне не осталось никого. Шмидт и Воронин последними спустились на лед. Именно тут корабль резко пошел ко дну, все сильнее накреняясь вперед. Кусок доски, оторвавшийся от трапа, сбил Воронина с ног, он рухнул в полынью, но был тут же вытащен товарищами. Шмидт без приключений обрел твердую почву под ногами и в этот миг увидел на корме невесть откуда взявшегося Бориса Могилевича с его извечной пижонской трубкой во рту. Фраер!

— Прыгай! — закричал ему Шмидт и закашлялся, сорвав голос.

Борис, не торопясь, приблизился к борту, картинно занес ногу… В этот момент корабль сильно тряхнуло, и Борис, поскользнувшись, упал. И вмиг был завален покатившимися по палубе бочками. Из-за треска и скрежета крика его слышно не было.

Отто Юльевич сжал виски руками. Слезы, не успев выкатиться из глаз, превращались в сосульки. Хорошо, что никто сейчас не смотрит на него.

Грохот. Треск. Это ломаются металл и дерево. Корма обволакивается дымом и погружается в воду за три-четыре секунды.