Родраннер встревожился:

– То есть… следите за нами?

Джино добродушно пожал плечами:

– Присматриваем, охраняем… Как ни скажи, все надежней.

Родраннер хмуро посмотрел на него и вздохнул:

– Ладно. Наверно, так разумно с точки зрения полиции.

– Я рассматриваю ситуацию только с такой точки зрения, приятель. Часто посещаешь подобные мероприятия?

– Частенько. Благодаря Диане и Митчу.

– Об искусстве что думаешь?

– Я ни черта не смыслю в искусстве, – пожал он плечами в почти чистосердечном извинении. – На выставках чувствую себя идиотом.

– Ну, если кто-нибудь из присутствующих придет взглянуть на твою работу, каждый себя тоже почувствует идиотом, так что вы квиты.

– Пожалуй.

Из пустоты вдруг возник Харлей, во что было трудно поверить, учитывая массу его тела. Втиснулся между Джино и Родраннером, как заботливый отец, ограждающий сына от соседского хулигана.

– Присматриваете за нами, детектив?

– В принципе. Только что объяснял Родраннеру, что отныне мы за вас отвечаем.

Харлей твердо взглянул ему в глаза:

– Прикрываете Грейс?

– Разумеется.

– Надеюсь, черт возьми, получится лучше, чем в распроклятом торговом центре.

Джино обжег его взглядом:

– Дьявольски смелые слова для парня, у которого нет алиби на время каждого убийства.

– Дьявольски справедливые слова для парня, знавшего о подготовке двух последних убийств и не почесавшегося им воспрепятствовать.

Джино взглянул в свой бокал, мысленно сосчитал до десяти.

– Ладно, дружище, – вымолвил он наконец. – Я уже немножечко нагрузился, наверно, ты тоже, поэтому на минуточку позабыл, что дерьмо лежит не только на нашем пороге, но и на вашем.

Харлей секунду сердито смотрел на него, потом медленно опустил плечи, словно из него вышел воздух, как из лопнувшего воздушного шарика.

– Не забыл, детектив, – тихо вымолвил он. – Клянусь Богом, такого никто не забудет. Вот в чем проблема. Грейс до сих пор чувствует себя виноватой за убийства в университете, а теперь и за нынешние. Мы за нее боимся до сумасшествия. Господи, какая чертова каша!

Джино задумчиво его разглядывал. Не совсем извинение, но похоже на то.

– Вот именно, чертова каша. Пожалуй, за это я выпью. – Он поднял бокал, слегка кивнул Харлею. – Слушай, бокалы маловаты.

Харлей понял.

– Стой тут. Я знаю, где бутылки стоят.

Через десять минут, осушив еще почти пол-литра шампанского, Джино пришел к выводу, что Харлей не так уж и плох – фактически у них много общего. Оба терпеть не могут абстрактную живопись, любят розовое шампанское, обожают покушать. И Родраннер вполне славный малый, потрясающе разбирается в технике.

Они стояли плечом к плечу перед картиной, написанной смелыми кривыми штрихами, тянувшимися, как разжеванная ириска, сверху вниз, стараясь отыскать хоть какой-нибудь смысл.

– Как считаете, что это? – спросил Джино.

– Черт его знает, – ответил Харлей. – Какая-то черно-белая хренотень. По-моему, люди.

– Бельевые прищепки, – с полной уверенностью заявил Родраннер.

– Нет, – дружелюбно возразил Джино. – Наверняка люди. Ноги видишь? Вон те жирные пятна внизу – ноги. Вдобавок для чего какому-нибудь абстракционисту рисовать прищепки? Они и без того абстрактные, правда?

Харлей допил остатки шампанского прямо из бутылки.

– Верно подмечено, детектив.

– Еще надо подумать, – заметил Родраннер слегка заплетавшимся языком. – Может, современное искусство вообще сплошной мусор. Художники просто ляпают краски на холст в надежде, что сильно умные критики увидят что-нибудь глубокое.

– И я тоже так думаю, – согласился Харлей, к которому подскочила сногсшибательная блондинка в облегающем темном платье и тронула за плечо.

– Ваша работа?

Харлей изо всех сил старался не разевать рот.

– Э-э-э… нет.

– А… – Она растерянно огляделась, подыскивая убедительное оправдание своей явной ошибки.

– Э-э-э… впечатляет, правда? – быстро добавил Харлей.

Родраннер с Джино притворились, будто не слышат обмена репликами, но коварно усмехались.

– О! По-моему, невероятно! – вновь оживилась блондинка. – Автор жутко талантливый, кто бы он ни был. Что вы об этом скажете?

Харлей покачнулся на сбитых каблуках мотоциклетных сапог.

– Я бы сказал, потрясающее воплощение современной дихотомии между гомогенностью и глобальной диверсификацией.

Стоявший с ним рядом Родраннер согнулся, кашлянул в ладонь, заглушая смешок. Джино отвернулся.