Армяне и греки рассказали, что Сенявин уже с марта находится в Дарданеллах и держит в жесточайшей блокаде Константинополь, прекратив все перевозки от Венеции до Египта. В городе начался самый настоящий голод, а затем и погромы. Взбунтовавшиеся янычары потребовали от султана выслать флот против русских. Султан флот выслал, но Сенявин его разбил и сжег. Теперь янычары взбунтовались окончательно. Сорок тысяч собралось вчера вечером на батарее в Топ-хане, требуя от султана выдать им для расправы всех министров и визиря.

– Мы заставим их жрать собственные потроха1- кричали янычары, потрясая ятаганами. – Мы посадим себе на трон нового достойного султана!

На пути в Топхане озверевшие слуги ислама рубили всех, кто попадался им на глаза. В первую очередь, разумеется, христиан, а заодно с ними евреев. Испуганные обыватели, хватая жен и детей, бросились искать спасения в тюрьме. В эту тревожную и кровавую ночь в Константинополе и тюрьме никто не спал. К утру беспорядки несколько стихли, страсти улеглись, и жители покинули мрачный колодец Баньи.

Однако, как оказалось, мятеж не прекратился, а, напротив, только начал разгораться по-настоящему. Минуло еще несколько дней, и один из стражников проболтался, что янычары перебили в ту памятную ночь всех министров султана. Одного из них предприимчивые евреи якобы согласились спасти за очень большие деньги. Одев спасаемого в еврейское одеяние, они положили министра в гроб и понесли с плачем и рыданиями за город к своему кладбищу. Янычары, однако, каким-то образом разузнали об обмане. Настигнув «похоронную» процессию, они тут же на месте изрубили в куски всех ее участников, а прятавшегося в гробу министра, закопали живьем в том же самом гробу. Но главное все же заключалось в другом: янычары свергли султана Селима Третьего, который уже сам брошен в темницу. А новым султаном провозглашен его юный племянник Мустафа Четвертый. Этому известию пленники радовались откровенно: – Ну и адмирал!… Ну и Митрий Николаич..

– Ведь его здесь никто еще и в глаза не видывал, а, гляди, какая полундра приключилась… Самого султана свалил! Знай наших!

Но, вопреки ожиданиям пленников, для них с переменой турецкого падишаха не изменилось ровным счетом ничего. Снова потянулись томительные и однообразные дни. Голодные, скорее похожие на скелеты, чем на людей, в кровоточащих ранах от кандалов, матросы и офицеры едва волочили ноги. Кологривов попытался было как-то через монаха грека обратиться к иностранным посланникам с просьбой походатайствовать хотя бы о расковывании от кандалов. Посланники деликатно промолчали. Что оставалось делать после этого пленникам? Ничего, кроме как горячо и усердно молиться о даровании побед российскому флоту и войску.

Со временем все чаще и чаще люди стали впадать в полнейшую апатию. Участились голодные обмороки. Когда же тюремщики заявлялись в Баньи, чтобы увести на казнь очередного уголовника, со всех сторон след уводимому неслись голоса сожаления:

– Уж скорее бы и нас топором по шее! Сколько ж можно терпеть да страдать! Невмоготу более!

Поэтому, когда 27 августа ночью внезапно отворились ворота и в тюрьму ворвались несколько сотен янычар и пленников стали спешно будить, многие даже обрадовались:

– Ну вот, кажется, и мы дождалися своего часа смертного! Вот и к нам пришел красный праздничек!

Капитан-лейтенант Кологривов остался командиром, не потеряв присутствия духа. Подчиненных своих он подбадривал:

– На колени пред палачами не падать и слез нелить. Мы моряки расейские, а потому и встретить свой смертный час должны, не уронив своей чести флотской!

– Да с чего нам-то слезы лить? – невесело усмехались выходящие во двор офицеры и матросы. – Уж не по этой ли жизни скотской?

Узнав о возможной казни особенно почему-то обрадовался доктор Гейзлер. Нахлобучив на голову свою неизменную треуголку, он начал будить своего товарища по кандалам матроса Сидоренко, радостно крича тому на ухо:

– Пора вставайт, Ванья! Сичас нам будут немного резайт головка!

– А пусть прямо тута и режут! – загремел цепью полусонный Сидоренко. – Чего будить-то зазря!

Пленников выгнали в тюремный двор. Вперед вышел секретарь французского посольства.

– Поздравляю вас всех, – сказал он со значением. – Только что нами получено известие о заключении мира между Россией и Францией и о начавшемся перемирии между Россией и Турцией. Я счастлив первым поздравить вас с освобождением!

Офицеры быстро перевели все сказанное французом матросам. И те, и другие некоторое время стояли безмолвно, не осознав до конца случившегося. И только затем грянуло дружное «ура». Все обнимались и целовались, смеялись и плакали. Глядя на эту бурю чувств, заулыбались даже стражники и приковылявший на своих костылях Мехмед. Затем пленников расковали. Секретарь посольства попросил Кологривова, как старшего по званию, отделить русских от остальных. Пользуясь всеобщей неразберихой, капитан-лейтенант тут же поставил в общий строй с моряками, драгунами и казаками более полутора сотен томившихся в тюрьме греков и армян, которых француз тут же записал в свой список как русских, а потому, безусловно, подлежащих немедленному освобождению.