– Мой фельдмаршал передает, что французы требуют от него вашего немедленного удаления! Его высокопревосходительство ждет!

Сенявин печально глядел на австрийца. В глазах его читались сочувствие и усталость.

– Передайте его высокопревосходительству, что я понимаю всю трудность и щекотливость его положения, – сказал он. – Но и мое положение пока не оставляет мне ни малейшего повода колебаться в правильности выбора своих действий. Мы с фельдмаршалом не политики, а воины, а потому его нынешнее нетерпение не соответствует той дружбе, в которой вы нас повсеместно заверяете. Подождите еще немного, мы решим здесь все свои дела и уйдем на Корфу. Угроз же я ничьих не боюсь и за честь своего флага постоять всегда смогу! Честь имею!

Уже проходя по палубе, посланец Цаха внезапно запнулся о бухту троса и растянулся во всем своем великолепии. Вскочив, красный как рак, он начал озираться в ожидании улыбок. Но ничего этого не случилось. Стоявшие поодаль матросы даже деликатно отвернулись, чтобы не конфузить неловкого «союзника». Лишь один из них, пожилой рябой канонир, процедил сквозь зубы:

– Уж до чего никчемный народ, эти австрияки, даже по палубам бегать не могут!

– Что да, то да! – согласились остальные. – Зато гонору хоть отбавляй!

А на рейд Триеста уже входил, брасопя паруса, фрегат «Автроил». Кавторанг Бакман привез известия весьма и весьма тревожные: французы на подходе к Рагузе, а кроме того, деятельно готовятся к нападению и на Бок-ко-ди-Катторо.

– Надо спешить! – выслушав, решил Сенявин. – Сворачиваем все ремонтные работы и готовимся к уходу! Но не тут-то было! Мстительный Цах решил напоследок преподнести русским хорошую пилюлю. По его приказу солдаты внезапно захватили несколько стоящих у берега под погрузкой российских транспортов.

– Если вы не сниметесь с якоря в течение часа, я тотчас отдам все ваши суда французам! – передал он на «Елену». Это была уже самая настоящая подлость!

Современник писал об этом историческом эпизоде словами выспренными, но верными: «Напрасно австрийские политики вооружали батареи хитрой дипломатии и коварства: Сенявин отразил их благоразумием, правотой и твердостью; напрасно старались оправдать поступок свой – правами, дружбою: Сенявин был решителен!»

На самом деле, узнав о действиях австрийцев, вице-адмирал возмутился:

– Трусость и раболепство австрийцев перед Наполеоном не имеют границ! Но мерзость и гнусность в отношении своих же союзников вообще не поддаются пониманию! Передать Цаху, что я готов поглядеть, где упадут ядра от его пушек и где мне должно стоять!

К Цаху был послан парламентер. На российских кораблях разом открылись порты, и в них появились черные жерла корабельных пушек. Со спущенных на воду шлюпок деловито завезли шпринги, чтобы сподручнее было, подтягиваясь на якорях, бить береговые батареи. Канониры встали подле пушек. Фитили курились. Сенявин наскоро составил диспозицию, распределив корабли обстреливать находящиеся против них форты. Себе оставил главную и сильнейшую цитадель.

Посланный вице-адмиралом лейтенант был с австрийским фельдмаршалом предельно лаконичен:

– Переговоров более никаких не будет! Если же вы через час не вернете нам с извинениями и в целости все суда, мы отобьем их у вас огнем своих пушек, а заодно и все ваши суда в порту! Если вы, господин фельдмаршал, хотите померяться с нами силой, то мой адмирал готов вам предоставить такую возможность! Лейтенант вытащил из кармана часы-луковицу.

– Осталось уже пятьдесят девять минут! – сказал он со значением и удалился.

На австрийского фельдмаршала было страшно смотреть. Только теперь он понял, какую яму сам себе выкопал! Первые же залпы Сенявина означают полный крах и без того уже изрядно подмоченной карьеры. Вена прямого столкновения с Россией ему не простит. Тут уж было не до сантиментов. Время не ждало!

– Быстрее, ради всего святого, освободите все русские суда! – закричал Цах своим перепуганным адъютантам. – Известите Сенявина о моем нижайшем к нему почтении и сожалении о происшедшей несуразности! И ради бога, быстрее!

Спустя час над всеми ранее захваченными транспортами вновь взвились российские флаги, а городская цитадель разразилась подобострастной салютациеи в двадцать один залп, что на языке тогдашней дипломатии означало уважение наивысшего предела. Вместо ответа на «Елене» немедленно подняли отменительный сигнал боя и велели готовиться сняться с якоря. В комендантском дворце адъютанты приводили в чувство своего престарелого фельдмаршала, которому от всех треволнений вдруг стало дурно.

Утром 27 мая корабли Сенявина навсегда покинули Триест, покинули под музыку оркестров, как победители. Следом за боевыми кораблями выходили из гавани и освобожденные транспорты. Собранные в караван под охраной «Венуса», они были направлены в Катторо. Туда же был проложен курс и отряда Сенявина.