— Весь двор, монсеньер, и я в частности.

— В том, что двор сомневается, нет ничего удивительного, ведь двор принадлежит господину де Гизу, в то время как вы, мадемуазель…

— Я ему еще не принадлежу, зато я хочу ему принадлежать: в этом различие между настоящим и будущим, монсеньер, ни более и ни менее.

— Значит, столь невероятный брак все еще реален?

— Более чем когда-либо, монсеньер.

— Не знаю почему, — проговорил принц, — но в голове у меня — вернее сказать, в сердце — гнездится тайная мысль, что он никогда не состоится.

— По правде говоря, я бы испугалась, мой принц, если бы вы не были столь дурным пророком.

— О Господи! Кто же подорвал в ваших глазах мою репутацию ученого астролога?

— Вы сами, принц.

— Каким же образом?

— Предсказав, что я вас полюблю.

— Неужели я на самом деле такое предсказывал?

— О, да я вижу, что вы забыли тот день, когда состоялась чудесная рыбная ловля.

— Чтобы это забыть, мадемуазель, мне пришлось бы порвать ячейки сети, куда вы меня поймали в тот день.

— О принц, вам следовало бы говорить о той сети, в которую вы поймали сами себя. Я никогда, благодарение Богу, не накидывала на вас сетей.

— Нет, но зато вы завлекали, подобно сиренам, о каких рассказывает Гораций.

— О! — воскликнула мадемуазель де Сент-Андре, знакомая с латынью, как все женщины того времени, столь же педантичные, сколь и галантные, — Гораций говорит: desinit in piscem 3 . Посмотрите на меня, разве мог туловище заканчивается рыбьим хвостом?

— Нет, и потому вы еще опаснее, так как обладаете голосом и взором античных обольстительниц. Вы, возможно, сами того не ведая, безотчетно влечете меня к себе; но я уже, смею вас заверить, безвозвратно околдован.

— Если бы я хоть сколько-нибудь верила вашим словам, принц, я бы вас искренне пожалела, ибо любить без взаимности мне кажется самым жестоким испытанием для чувствительного сердца.

— Тогда пожалейте меня от всей души, мадемуазель: еще ни один человек не любил сильнее и не был менее любим, чем я.

— Вы должны, по крайней мере, отдать мне должное, принц, — улыбнулась мадемуазель де Сент-Андре, — ведь я предупредила вас заблаговременно.

— Прошу прощения, мадемуазель: тогда уже было слишком поздно.

— Так к какой же эре относится дата рождения вашей любви — к эре христианской или эре магометанской?

— К празднику ланди, мадемуазель, к тому несчастному или счастливому дню, когда, закутанная в накидку, вы показали мне свои волосы, растрепанные грозой и ниспадающие светлым каскадом на вашу лебединую шею.

— Но вы со мною в тот день почти не разговаривали, принц.

— Возможно, я слишком долго на вас смотрел и лицезрение убило речь. Ведь не разговаривают же со звездами: на них смотрят, о них мечтают и на них надеются.

— А знаете ли вы, принц, что такому сравнению позавидовал бы господин Ронсар?

— Оно вас поразило?

— Да; я не знала, что у вас такой поэтический склад ума.

— Поэты, мадемуазель, суть эхо природы: природа поет, а поэты повторяют ее песни.

— Невероятно, принц, и, похоже, я ошибалась на ваш счет, когда сказала про склад ума, вы ведь, кроме этого, обладаете прекрасным воображением.

— В моем сердце живет ваш образ, и этот сияющий образ освещает самые скромные мои слова, так что адресуйте только себе те достоинства, какими вы меня наделяете.

— Прекрасно, принц, тогда послушайтесь меня и закройте глаза, не разглядывайте больше мой образ во плоти; я хочу пожелать вам этого ради вашего же счастья.

Мадемуазель де Сент-Андре, сияя от своей победы, в то время как г-н де Конде был унижен поражением, сделала шаг к нему и, протянув руку, заявила:

— Примите ее, принц, ибо так я обращаюсь с побежденными.

Принц схватил белую, холодную руку девушки и жадно прильнул к ней губами.

От этого резкого движения дрожавшая на краю ресницы принца слеза, которую неуемная его гордость тщетно пыталась удержать, упала на эту мраморную руку, дрожа и сверкая, как бриллиант.

Мадемуазель де Сент-Андре одновременно увидела и почувствовала это.

— Ах! Клянусь верой! Полагаю, что вы плачете по-настоящему, принц? — воскликнула она и разразилась смехом.

— Это капля дождя после грозы, — ответил, вздыхая, принц, — что же тут вас удивляет?