— Это продуманное решение, сын мой?

Эти два слова «сын мой», обычно ласково звучащие в устах матери, сейчас были преисполнены неописуемо грозным содержанием.

— Да, это продуманное решение, мадам, — ответил Франциск II.

— Вы берете на себя последствия своего безумного упрямства, какими бы они ни были?

— Беру, какими бы они ни были.

— Тогда прощайте, месье! Я знаю, что мне остается делать.

— Прощайте, мадам!

Екатерина сделала несколько шагов к двери и замерла.

— Вините во всем только себя, — решилась она на последнюю угрозу.

— Я буду винить только себя.

— Помните, что я не имею отношения к вашему безумному решению действовать во вред собственным интересам; ну а если несчастье поразит вас или меня, вся ответственность падет на вас одного…

— Да будет так, матушка. Я принимаю на себя эту ответственность.

— Тогда прощайте, Франсуа, — процедила флорентийка со зловещей улыбкой и яростным взглядом.

— Прощайте, матушка! — ответил молодой человек с не менее злобной усмешкой и не менее угрожающим взглядом.

Так расстались сын и мать, полные ненависти друг к другу.

Мы помним про обещание, которое накануне вечером принц де Конде дал Роберту Стюарту, и о предстоящем их вечернем свидании на площади Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Принц де Конде вошел в Лувр как раз тогда, когда королева вышла из апартаментов сына.

Он пошел выполнять данное им обещание и просить у короля помилования Анн Дюбуру.

Королю доложили о его приходе.

— Просите! — слабым голосом ответил он.

Принц вошел и увидел молодого человека: скорее лежа, чем сидя в кресле, он отирал платком пот со лба.

Потухший взор, полуоткрытые губы, мертвенно-бледное лицо.

Можно сказать, это было скульптурное изображение Страха.

— А-а, — пробормотал принц, — у ребенка горе.

Не следует забывать, что принц от начала до конца был свидетелем всего, что происходило между королем и мадемуазель де Сент-Андре, и наслушался обещаний короля своей любовнице.

Увидев принца, король внезапно просиял. Если бы солнце собственной персоной вошло в эти мрачные апартаменты — там не стало бы светлее. Можно сказать, на короля снизошло величайшее озарение: на лице засветилась мысль, появилась надежда. Он встал и направился к принцу. Казалось, он был готов обнять пришедшего и прижать его к груди.

Так сила притягивает слабость; так мощный магнит притягивает железо. Принц, по-видимому, не слишком жаждавший объятий, поклонился, как только король сделал первый шаг к нему.

Франциск, упрекая себя за то, что поддался первому порыву, вынужден был остановиться и подать принцу руку.

Тому ничего не оставалось делать, как поцеловать протянутую руку, что он и проделал.

Однако, прикасаясь к королевской руке губами, он спросил самого себя: «Какого дьявола ему от меня нужно, что сегодня он мне оказывает такой хороший прием?»

— О, как я счастлив увидеться с вами, мой кузен! — ласково приветствовал его король.

— А я, государь, одновременно счастлив и польщен.

— Вы пришли чрезвычайно кстати, принц.

— Правда?

— Да, мне ужасно тоскливо.

— Да, действительно, — произнес принц, — когда я вошел, на лице вашего величества были следы глубочайшей тоски.

— Вот именно, глубочайшей. Да, мой дорогой принц, меня одолела страшная тоска.

— Королевская тоска, — уточнил принц и поклонился с улыбкой.

— А самое грустное во всем этом то, мой кузен, — продолжал Франциск II, пребывая в глубочайшей меланхолии, — что у меня нет друга, кому я мог бы поведать свои горести.

— У короля есть горести? — осведомился Конде.

— Да, и серьезные, настоящие, мой кузен.

— И кто же оказался столь дерзким, что рискнул причинить горести вашему величеству?

— Особа, к несчастью имеющая на это право, мой кузен.

— Я не знаю ни единой особы, государь, что имела бы право огорчать короля.

— Ни единой?

— Ни единой, государь.

— И даже королева-мать?

«А-а! — подумал принц, — кажется, королева задала порку своему малышу!» И вслух он произнес: