— Однако, — сказал Акиндин, — всякая вина виновата, — и с вопросительным видом уставился на Пионова, словно его начальник, руководствуясь подобными выводами, должен был повернуть следствие в нужное русло.

Потом я понял, что Пионов давно привык к глупым шуткам Акиндина, потому что они оба учились в одном университете и даже стажировались в одной полицейской академии. Но об этом я узнал гораздо позже, когда Акиндин нашел меня и предложил стать хлыстом — небескорыстно, конечно. Теперь же я безуспешно пытался справиться с наручниками.

— Человек постучал в дверь, а когда я открыл, он ударил меня по голове, — сказал я им, и они рассмеялись, словно услышали глупость.

Потом передо мной присела Люся и внимательно посмотрела на мое лицо.

— Он был в перчатках… — сказал я ей и проклял свою привычку пить по вечерам пиво. Лаврова сегодня была бы как нельзя кстати, пусть с ней и надо было заниматься любовью по первому требованию. Зато мы прекрасно ладили. Господи, ну почему я не пошел домой?! Почему?!

— Позовите врача, — сказала Люся, не оборачиваясь.

Пришел врач, посмотрел на меня, бесцеремонно покрутил мою голову и сказал:

— Удар тупым предметом, скорее всего свинчаткой, — потом добавил. — Обычное оружие ночных грабителей, если не хотят убить сразу.

— Да? — удивилась Люся задумчиво. — Но кого грабить? — Она с холодком взглянула на меня: — Как он выглядел?

— Среднего роста. Во всем черном…

Они почему-то переглянулись.

— Он вам известен? — спросил я. — Он вам известен!

— Ну что, начал за здравие, а кончил за упокой? — подскочив, осведомился Акиндин. — На каторгу захотел, дорогуша?!

Он ошибался. Каторги на Земле давно не было. Вся Земля была каторгой. Но, кажется, Люся с Пионовым что-то сообразили, потому что она быстро сказала:

— Поехали в участок.

На стол передо мной швырнули пачку сигарет.

— Не курю, — сказал я.

— Как хочешь, — ответил Пионов и включил лампу, свет которой ударил мне в лицо. — Но правду ты нам все равно скажешь!

— Она пила абсент… — начал я снова, загораживаясь от света, — и трепалась о каких-то инопланетянах.

Что я еще мог сказать? Они мне не верили. Они сидели напротив за массивным столом — все трое, включая Акиндина, хотя он еще ничего не понимал в нашей земной жизни.

— Видать, ты мало выпил, — заметил Пионов, — потому что врешь нескладно.

Взгляд его выражал профессиональное равнодушие. Привычка всю жизнь иметь дело с преступниками никому не идет на пользу. Он был даже циничнее нашего брата репортера.

— Не больше, чем вы, когда придушили Луку, — сказал я и вскочил, чтобы уклониться. Он ударил меня в грудь, и я был благодарен, что не в лицо, потому что только отлетел к стенке. При его силе он вполне мог оглушить меня. Я даже не упал, но почувствовал, какой чугунный у него кулак.

— Говори, да не заговаривайся… — равнодушно заметил Пионов, мотнув головой, как бык.

И я, подняв стул, сел на место. Акиндин подошел и приковал мою левую руку к ножке стола. А Люся сделала вид, что ничего не случилось.

— Вы думаете, что я ее убил, врезал себе по голове, а потом пристегнул себя в койке? — насмешливо спросил я, дергая рукой в наручнике. — А почему бы мне просто не выпрыгнуть в окно?

Но, похоже, они и не к такому привыкли.

— Нет, мы думаем, что ты сумасшедший садомазохист, — открыл карты Пионов.

— Тогда отправьте меня в сумасшедший дом, — заявил я, — где я напишу заявление тамошнему прокурору.

— На каждого мудреца довольно простоты, — важно заметил Акиндин, но к нему никто не прислушался, а Пионов перебил:

— Что она тебе говорила в баре?

— Обыкновенный треп…

Но это их не удовлетворило. Они хотели услышать еще что-то, но сами плохо представляли, что именно.

— Просвети нас, — попросил Пионов.

Мышцы на руках у него были такой же толщины, как мое бедро.

— Понятия не имею, сказала о каком-то вторжении. Я решил, что она перебрала.

— Правильно сделал, дорогуша, — согласился Акиндин. — Не буди лихо, пока оно тихо.

Люся криво усмехнулась. Я подумал, что она просто терпит помощника Пионова, как надоедливую муху.

— А подробностей не помните? — спросила она.

— Понимаете, когда женщина пьяна, ее не всегда слушаешь, — сказал я.

Я бы сказал ей, что от женщины ждешь совершенно другого, но она и сама это знала.

— Понятно… — кивнула она, не особенно обидевшись.