Утром, до работы, Аня со своим Иосифом зашли к Дегтярю. Иосиф хотел объяснить, в чем дело, но Иона Овсеич сказал, не надо, он уже в курсе: Малая права на все сто процентов, другого решения не будет. А если их не устраивает, можно собрать актив, общественность, и пусть решают.

— Актив! — повторил Иосиф. — Что такое актив без Дегтяря: как ты объяснишь людям, так и будет.

Нет, сделал пальцем Иона Овсеич, не массы для Дегтяря, а Дегтярь для масс, и не будем путать!

— Овсеич, — цеплялся за свое Иосиф, — подожди…

Нет, перебил Дегтярь, никаких подожди: сейчас он даст команду, соберем актив, и пусть выносят свое решение.

Вечером, когда солнце спряталось за колокольней Успенской церкви, Иосиф Котляр с Дегтярем пили чай на балконе. Иосиф целиком принял сторону Дегтяря, Аня продолжала немного артачиться, но женщина, как лошадь: прежде чем послушаться кнута, сначала потопчется на одном месте.

Иона Овсеич налил чай в блюдце, осторожно подул, а то может расплескаться, и сделал глоток. Потом сделал еще глоток и обратил внимание гостя, как трудно принять правильное решение даже в пустяках. А отчего так получается? Так получается оттого, что каждый смотрит со своей колокольни и думает: моя колокольня самая высокая, отсюда все видно. А на самом деле вся его колокольня — с гулькин нос. Когда говорят, что человек не может прыгнуть выше своей головы, неправильно говорят. Настоящий человек как раз должен прыгнуть выше своей головы.

— Овсеич, — громко вздохнул Котляр, — не каждый умеет, и не от каждого можно требовать.

Не каждый умеет, подтвердил Дегтярь, но от каждого надо требовать, чтобы всегда видел перед собой цель. Иначе всю жизнь будет сидеть в своем мещанском болоте, пока не засосет по горло.

После отъезда мужа Аня полностью освободилась от домашних забот и весь день отдавала форпосту. Мадам Малая теперь не могла нахвалиться и ставила Аню Котляр всем в пример. Когда надо было отлучиться на пару часов по предвыборной кампании в райсовет, Клава Ивановна со спокойным сердцем поручала ей форпост. Инженер Лапидис дважды при всех повторил, что Аня Котляр — прирожденный руководитель и могла бы управлять Магнитогорским гигантом, осталось только получить диплом института красной профессуры. Аня немножко обижалась на Лапидиса за эти слова, потому что о дипломе в ее годы можно только мечтать, но вместе с тем это были приятные слова: недаром говорят, в каждой шутке — доля правды.

В августе Лапидис приходил на строительство ежедневно. Первая это заметила Дина Варгафтик и объяснила, что Лапидис решил взять пример с Ани Котляр, которая от работы на открытом воздухе загорела, как на пляже, а руки и ноги сделались у нее прямо персики — хочется попробовать зубами.

— Дина, — негодовала Аня Котляр, — вы такое про меня говорите, можно подумать, я первая красавица, как Любовь Орлова!

— Если бы я была мужчина, — ответила Дина, — Лапидис, например, я бы поставила тебя на первое место, а кому завидно, пусть кушает собачье повидло.

— Фи, — засмеялась Аня, — как вам не стыдно! Другие тоже смеялись, одна Дина сохранила такое лицо, как будто у нее болят зубы.

На втором этаже, в квартире Лапидиса, заиграл рояль. Звук был очень сильный, как будто инструмент стоял рядом. Дина сказала, что Адя, сын Лапидиса, — вундеркинд и будет иметь славу на весь мир. Обидно и больно за его маму: каждый год она по три месяца лежит на Слободке и приходит оттуда тихая, как свечка. Лапидису нелегко, надо еще удивляться, как он находит силы смеяться и шутить. Такого мужчину стоит уважать.

Аня Котляр вдруг почувствовала, как кровь ударила ей в голову и потемнело в глазах.

— Что с тобой? — спросила Варгафтик. — Ты еще чересчур молодая, чтобы иметь климакс.

Адя Лапидис играл вальс Шопена, теперь звук был не такой громкий, как вначале, и чем тише он делался, тем больше рос страх, что сейчас совсем не станет.

Аня заплакала, и хотя никто не спрашивал, сама объяснила, что не понимает, отчего эти глупые слезы, но ей очень больно и обидно, а почему, откуда — она не знает.

Оля Чеперуха сказала, у нее тоже бывает: как будто умер кто-то близкий. Ничего, придет и опять уйдет. От слез делается легче.

Степа Хомицкий закончил штукатурку нового форпоста и, в добавление к проекту, установил в углу раковину с краном, чтобы дети имели где помыть руки. Товарищ Дегтярь сказал, такого рода партизанщину можно только приветствовать, и особо отметил: простой рабочий, если дать ему полный простор для инициативы, может поправить любого инженера. Инженер, в силу своей психологии, цепляется за устарелые технические нормы и загораживает дорогу новому. А у рабочего, который представляет собой самую революционную силу, заложена классовая ненависть ко всякому застою. Отсюда — стахановское движение, отсюда наши Стахановы, Бусыгины, Виноградовы, которые полностью овладели техникой своего дела, оседлали и погнали вперед.

Лапидис тоже одобрил инициативу водопроводчика Хомицкого, но при этом удивился, как сильно везет Дегтярю.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Иона Овсеич. — Говори ясно, без ребусов и шарад.

— При чем здесь ребусы и шарады? — повысил тон Лапидис. — Да, инженеры — ретрограды, группе спецов из НКПС пришлось дать слегка в зубы и выпроводить вон, но неужели ты не встречал, хоть у себя на лаптебашмачной фабрике, консерваторов среди рабочих?

— Лаптебашмачной! — Иона Овсеич отшатнулся, как будто хотели ударить. — Встречал. Встречал, с позволения сказать, этих рабочих, которые просто прихвостни и последыши шахтинцев, промпартийцев и тех самых спецов, которые норовят облить грязью наш рабочий класс.