— Ох, Ивановна, — Бирюк сделал, как просила Малая, то ли казалось, то ли в самом деле заблестели, как бывает, когда удается удержать слезу, глаза, — живи сто двадцать лет, чтоб не пришлось нам носить тебе цветочки на второе христианское, на Люстдорфской дороге.

— На Черноморской дороге, — поправила Малая, — Люстдорфская дорога, Бирюк, была двадцать лет тому назад, когда ты был курсантом артиллерийского училища и ни наяву, ни во сне не мерещилось тебе, что придется когда-нибудь иметь дело с этой юной пионеркой Малой, которая сама никогда не имеет покоя и другим не дает.

— Да какая же ты юная пионерка, — чуть не захлебнулся от смеха Бирюк, — да ты, Малая, хоть с красным галстуком на шее, хоть без него, а день и ночь, круглые сутки, верхом то на метле, то на помеле!

Можно было ожидать, что сравнение покажется Клаве Ивановне немножко обидным, но, оказалось, наоборот, она сама сказала о себе, что слава ей не нужна, но художник из журнала «Крокодил» мог бы нарисовать бабу-ягу с пионерским галстуком, верхом на помеле, которая похожа на старуху Малую и вечно куда-то несется.

— Малая, — сказал Бирюк, — ловлю тебя на слове: в художественных мастерских промкооперации есть талантливые художники, умеют делать портреты и шаржи, выберем одного-двух, пусть рисуют с тебя, а готовую картину повесим в нашей пионерской комнате, и сама подпишешь, что подарок от тебя всем детям и пионерам, пусть знают и помнят, что ты всегда рядом, не спускаешь глаз, не слазишь с метлы!

Клава Ивановна ответила, она должна еще подумать, потому что в пионерскую комнату будут приходить из всего домохозяйства, из всех дворов, найдутся такие, которые захотят перевернуть с ног на голову, и все может закончиться совсем не так весело и смешно, как рассчитывали, когда начинали.

Бирюк сказал, пусть Малая хорошо подумает, никто не гонит, а пока надо связаться с Иваном Лапидисом, чтоб изучил помещение, определил, какие возможности имеются с точки зрения инженера-строителя, и пусть набросает эскиз, чтоб можно было получить наглядное представление, покажем другим специалистам и примем решение.

С Лапидисом удалось связаться на следующий день и осмотрели вдвоем ту часть бывшего форпоста, которую занимала семья Зиновия Чеперухи. Можно было только удивляться, в каком порядке и в какой чистоте оставили квартиру, уборная была тщательно побелена, как будто хозяева не выселялись, а, наоборот, собирались вселиться.

Лапидис остановился посреди комнаты, включил свет, хотя и без того было светло, некоторое время стоял молча, видно было, что нахлынули воспоминания. Мадам Малая, то ли передалось настроение соседа, то ли сами встали перед глазами картины далеких дней, когда все были живы и никто не думал, что уже не за горами война с Гитлером, оккупация Одессы, многие никогда не вернутся в родной двор, вообще никуда и никогда не вернутся, невольно вспомнила: только насчет одного Ивана Лапидиса знали, что где-то, если живой, далеко-далеко в Сибири, а если нет, значит, нет, так устроен мир: где есть жизнь, там обязательно есть смерть. По-другому не бывает.

— Лапидис, — окликнула мадам Малая, — хватит вспоминать, давай заниматься делом, а то кони стоят непоеные, коровы стоят недоеные. Сейчас кажется, что форпост когда-то был больше. За перестенком есть еще кусок, который занимает Федя Пушкарь. Три дня никто его не видел. Подождем пару дней, не появится — сами откроем, дальше ждать не будем.

Антресоли, которые Зиновий устроил в детской, дали небольшое прибавление площади, в пионерской комнате можно будет использовать как кладовую для хранения игрового инвентаря. Такие же антресоли, сказал Лапи-дис, целесообразно устроить в той части, которую занимал Пушкарь. Подниматься на антресоли дети смогут по узкому трапу с перилами, как на судах, наверняка всем понравится, сами захотят взбираться наверх и будут хранить в порядке свое пионерское имущество. Перила, предложил Лапидис, можно будет сделать из пенькового каната, как на пароходах, а наверху подвесить судовой фонарь, чтоб была атмосфера морской романтики и странствий, о которой мечтают все дети.

А на потолке, Малая задрала голову, опять, как было в форпосте, нарисуем голубое небо, в небе самолет, из кабины высовывается летчик в шлеме, а вокруг большими красными буквами напишем слова из любимой песни пионеров: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Когда-то, вспомнила Малая, рисовал и писал Фима Гра-ник, но где найти художника теперь, чтоб мог вложить так душу, как Фима Граник!

— Малая, — откликнулся Иван Лапидис, — не надо так сильно переживать, найдется: у нас в Одессе для этого особенный воздух, другой такой Одессы во всем мире нет.

Через два дня Малая сказала Лапидису, подождем еще один день и позовем Степу Хомицкого, чтобы своими инструментами аккуратно открыл замок и можно было войти в комнату Пушкаря. Дворничка Лебедева получила задание, коль скоро появится или не появится Федя Пушкарь, в одном и в другом случае поставить в известность Малую до девяти утра.

Ровно в девять Пушкарь появился у своих дверей, нахально заявил, что в комнату никого не впустит и будет добиваться, чтобы горсовет дал ему ордер на всю квартиру, которую раньше занимали Зюнька Чеперуха и Катерина со своим кодлом.