— Да ни по какой, — усмехнулся Лапидис, — просто в конторах не справлялись с канцелярской нагрузкой. Дело известное: как на воле, так и там, в колымских лагерях.

Катерина сказала, дважды, весной и летом, она ездила с отцом на Колыму. У людей представление, что дикий край, земля покрыта мхами да лишайниками, а на самом деле такую красоту, как там, где над головой громадное-громадное небо, а под ногами столько всяких цветов, что в словаре не найдешь всех слов, чтобы различить по колеру и оттенкам, нигде больше не увидишь. Куст рябины низкорослый, а ягоды, светло-желтые, сочные, такого размера, что пойди поищи у нашей красной рябины, хоть до неба достает.

— Да, — подтвердил Лапидис, — весной, когда пригреет солнце, и летом красота такая, что сам себе не раз говорил: если бы не лагерники, не зэки, кто б из людей мог увидеть эту красоту!

— Придет время, — засмеялся Зиновий, — советские люди будут туда ездить на экскурсию, за экскурсовода дадим им Катерину Антиповну, чтоб могли вместе собирать гербарии для учебных кабинетов по биологии и истории СССР.

— Гербарий из Магаданского края для кабинета истории СССР, — сказал Бирюк, — это ты, Зиновий Ионыч, неплохо придумал. Иван Анемподистович, на какой срок потянула бы такая задумка во времена Ионы Овсеича?

— Думаю, — ответил Лапидис, — на такой, как во времена Иосифа Виссарионовича. Ну, а сегодня у нас Никита Сергеевич. Выпьем за Никиту Сергеевича.

— Вот это от души, по-нашему! — воскликнул Бирюк. — А кто первый вспомнил? Сосед Иван Лапидис, вчера еще колымский старожил. За Никиту Сергеевича!

Подняли стаканы, Катерина за компанию, бычки, сколько было, все ушли. Хозяин выставил вторую бутылку перцовки, Бирюк предложил выпить за новую квартиру Зиновия Чеперухи, и чтоб у всех наших людей было не хуже.

Марине, когда вернулся домой после встречи, Андрей Петрович признался, что не хотелось идти, все внутри бунтовало, а на поверку обернулось по-другому: Иван Лапидис, которого в свое время засадил Овсеич, оказался хороший мужик. Ну, понятно, полностью не открывается, по отдельным словам, по репликам чувствуется, нет мира под оливами, но мужик прямой, с характером, сын, Адя, пошел в него. Ну, папа-то грек, а мама была еврейка.

— Тут, Марина Игнатьевна, — засмеялся Бирюк, — как ни крути, ни финти, а надо брать в расчет: серединка на половинку.

— Ты, Андрюша, — поморщилась Марина, — сходи в ванную, прополощи рот, а то от перегара твоего деваться в комнате некуда.

— А ты, Марина Игнатьевна, — вдруг взъершился Бирюк, — садись на голубой свой унитаз и облейся одеколоном Коти!

— Духами Коти, — поправила Марина. — Да от тебя только того и жди — дождешься!

— Дождешься, — веселая нота вернулась к хозяину, — планируют вот открыть в городе не то «Березку», не то валютный подберёзовик.

— Ты, Андрюшенька, — предложила Марина, — спать сегодня ложись в спаленке, откроем окно, а я в светелке, мне завтра рано вставать: полугодовой отчет по бухгалтерии готовим.

Утром Марина, пока принимала у себя в ванной душ, включила радио. Передавали, что с 22-го по 29 июня в Москве проходил Пленум ЦК. Пленум заслушал доклад товарища Хрущева «О положении в партии» и принял резолюцию, осуждавшую антипартийную группу Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова. Все четверо выведены из состава ЦК и освобождены от государственных постов, которые занимали.

— Андрюша, просыпайся! — закричала Марина. — Ты слышал, что в Москве делается!

Андрей Петрович встал, надел спортивный тренировочный костюм, который по утрам был за домашнюю одежду, жена вышла из ванной в махровом халате, наброшенном на голое тело, сели друг против друга в кожаные, с фигурными подлокотниками кресла.

Марина, все еще взвинченная, вмиг угадала, что для мужа никакой новости в передаче московского радио не было, знал об этом уже неделю назад, когда шел в Москве Пленум.

— Знал, — скривилась Марина, — да открыть супруге не фасон партийцу.

— Сегодня, — сказал Бирюк, — у нас четвертое июля. Две недели назад, в двадцатых числах июня, Президиум ЦК сместил Хрущева, гадали, то ли поставить министром сельского хозяйства, то ли отправить новоселом на целинные земли. Не угадали, — засмеялся Бирюк, — получилось как в басне Крылова: «Ан в деле вышел оборот совсем не тот». Хоть в компании с хитроумным Лазарем, просчитались Вячеслав Михайлович с Георгием Максимилиановичем. Самим нынче придется прописываться на целине, а то и подальше.

— Ты что, — всполошилась Марина, — неужто на Колыму загонят?

— На Колыме, — ни к селу, ни к городу стал расписывать Андрей Петрович, — весной и летом, знаешь, какая красота. Другого такого места не найти. Спроси у Катерины-чалдонки, спроси у Лапидиса. Катерина туда экскурсии будет водить.

— Шутишь, товарищ майор. Ой, — воскликнула Марина, — дошутимся!

Через десять минут примчалась старуха Малая, в халате, шлепанцы на босу ногу, забарабанила в дверь, как на пожар:

— Бирюк, ты слышал, что передавали из Москвы по радио: Молотова, Кагановича и Маленкова сняли с работы! Микита сказал, что антипартийная группа и надо всех троих отстранить от руководства. Бирюк, я тебя спрашиваю: как такое может быть, Молотов и Каганович тридцать лет были на самых ответственных постах и лучше всех справлялись со всеми заданиями, которые давала им партия. Лазарь, когда строили в Москве метро, мой сын работал там, сам рассказывал мне, всегда как первый друг поддерживал Микиту и подталкивал вверх!