Степа налил в стаканы до ободка, дал команду по коням, и пусть нам всем будет хорошо, чтобы никогда не знали горя, а наши враги нехай подохнут. Потом выпили за Ефима, у которого начинает восстанавливаться семья, потом за встречу, потом просто так — наливали, опрокидывали, закусывали огурцом и кусочками сала. Сало Иона принес из терапевтической клиники, где лежат тяжело больные с печенью и камнями, которым нельзя жирного.

На столе осталась одна порожняя посуда, Иона предложил прогуляться на Новый базар, в мясном корпусе есть хорошее вино из Молдавии, закрыли двери и пошли. По дороге Ефим рассказывал, как в концлагерь приезжали Гитлер и Риббентроп, они были от него на расстоянии, как сейчас Степа с Ионой, выбрали несколько человек и повели в дуборезку. У Гитлера и Риббентропа сбоку висели кортики, вместо рукоятки был фашистский знак, этими кортиками они срезали у людей кожу, особенно любили с татуировкой, — на портфели, на сумки, на кошельки.

В корпусе взяли по стакану, пошло неплохо, на Баранова, в колхозном ларьке, рядом с кузней, Иона заказал еще по стакану, но Ефим вдруг начал буянить, бросился на землю, цеплялся людям за ноги и орал на всю улицу, пусть его режут на месте, а он больше никогда не встанет. Люди хотели помочь, но Степа с Ионой сами подняли, перенесли на деревянную скамейку, заложили ему два пальца в рот и повернули голову набок, чтобы не попало на одежду.

Когда Ефим пришел в себя и мог сам держаться на ногах, вернулись опять в корпус. Иона вспомнил вино, какое было до войны в погребке на Пушкинской, теперешнее даже нельзя сравнить, Степа сказал, что вообще продукты сильно изменились, а некоторые совсем потеряли вкус: до войны был белый хлеб, два рубля семьдесят за кило, на него можно было сесть, потом все равно подымался. Колька любил делать опыты, Тося давала ему за это полотенцем по шее, а он смеялся.

— Нема моего Кольки! — Степан остановился посреди квартала, заплакал, вытер слезы и пошли дальше.

Насчет перемены продуктов, а также климата, Иона высказал предположение, что от снарядов, бомб и пожаров в воздухе скопилось много газов, которые незаметно пропитывают землю, дома и все остальное.

— Нема моего Кольки, — Степа опять остановился, закрыл лицо руками, Ефим стоял рядом и топал ногами, как заводной.

Дома, когда вернулись, Иона и Степа получили хороший нагоняй, особенно за Ефима, который потерял всякий человеческий вид. Катерина помогла ему подняться на ступеньки, открыла окно и уложила в постель. Солдатские ботинки, на пару номеров больше, чем надо, сами снялись с босых ног. Катерина поставила их возле кровати, вышла и захлопнула за собой окно с такой силой, что можно было удивляться, как не вылетело стекло.

На другой день Иона Овсеич имел деловой разговор со Степаном Хомицким. Не вдаваясь в подробности, поскольку до эксцессов вчера не дошло, Иона Овсеич обратил главное внимание на Ефима Граника, который своим поведением и образом жизни, независимо от того, хочет он или не хочет, создает нездоровую атмосферу. А люди есть люди: одному кажется, что совесть требует помочь Гранику, другой оглядывается на годы, которые прожили вместе, третьему — просто жалко. Но что получается на практике? На практике получается: человек нигде не работает, иначе говоря, тунеядец, а может выпить и погулять с купеческим размахом. За чужие, конечно, деньги.

Степа сказал, купеческого размаха не было, но надо было учесть, что Ефим сильно ослабел, а не учли, и здесь главная вина падает на него и Чеперуху.

— Не надо, — возразил Иона Овсеич, — не надо брать на себя больше, чем есть. Я тебе скажу откровенно: до сих пор для меня вообще остается загадкой, какой ценой еврей мог сохранить жизнь в условиях гитлеровского концлагеря.

Степа напомнил историю, как Ефима приняли за татарина. Иона Овсеич махнул рукой, он уже про это слышал, и поделился мыслями насчет странной психологии бывшего лагерника, которому, с одной стороны, выгодно делать вид, что у него с мозгами не все в порядке, а с другой, хватает ума ловко пользоваться сочувствием окружающих.

Степан сказал, что никакой ловкости не видит, просто человек немножко причисленный от всех своих переживаний.

— Просто, да не просто! — провел пальцем перед собой Иона Овсеич. — Когда у человека сильно хромает совесть и кое-что из прошлого надо забыть, очень удобно такое поведение, как у Ефима Граника.

— Овсеич, — Степан положил руки на стол, ладони сплошь в рыжих и черных мозолях, — а у тебя на его месте, думаешь, другое поведение было бы?

Иона Овсеич немножко обиделся и сказал, что сравнение крайне неудачное, однако попросил Степана хотя бы так, ради голого интереса, присматриваться к Гранику: случайное слово, взгляд, мимика могут дать порой больше, чем автобиография на целый лист. Лишнее время и силы для этого не потребуются, тем более, что Тося берет маленькую Лизу к себе, и Ефим будет заходить к Хомицким регулярно. А тогда сравним и посмотрим, кто был прав.

— Овсеич, — нахмурился Степан, — ты из меня филёра не делай. Я водопроводчик, а не филёр, я не подхожу.

— Филёр? — Иона Овсеич сощурил глаза. — Можно только удивляться, как тебе пришло в голову такое слово.

В следующее воскресенье Тося, Ефим и Лизочка пошли втроем смотреть картину про Тарзана, которую показывали в кино имени Уточкина. Лизочка так громко смеялась, что соседи несколько раз просили угомонить ребенка, а Ефим тут же давал отпор и обещал вызвать контролера, если не прекратят болтовню. Тося шептала ребенку по секрету, что папа сильный, как Тарзан, и можно не бояться. Лизочка одной рукой держалась за тетю Тосю, другой — за папин рукав, и не отпускала до конца картины.

После кино гуляли в Городском саду. Лизочка выпила два стакана сладкой воды кюрасо за четыре рубля сорок копеек, потом пошли на Приморский бульвар, в Воронцовском переулке купили у бабушки кулек семечек и лузгали всю дорогу.

С Потемкинской лестницы хорошо был виден весь порт от Ланжерона до Лузановки, стояло много пароходов, краны поднимали ящики в воздух, на несколько секунд замирали, поворачивались и опускали на землю. Ящики, хотя издали казались маленькими, на самом деле были очень большие: грузовики, когда проезжали рядом, были в два раза меньше.