— Ты, Клепочка, посиди пока в коридоре, — сказал полковник, — а мы с товарищем поговорим один на один.

Клеопатра Яковлевна попробовала было возразить, но бравый полковник окинул ее таким многозначительным взглядом, что Кляпа Тряповна беззвучно вышла из комнаты.

— Не знаю, как вы, — сказал полковник, — а я не могу находиться в обществе своей родной сестрицы больше пяти минут. На шестой я уже взрываюсь, начинаю шуметь и говорю только дерзости и глупости Не понимаю я Ивана Михайловича, как он умудряется ладить с этой женщиной.

— Жена — вот и ладит.

— Вы думаете, он внимательный супруг? Ничего подобного. Клепа прибежала от вас в пене и сразу устроила ему истерику. А он посмотрел, посвистел, повернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и ушел к себе в кабинет работать. Ну, зачем я притащился к вам в редакцию? Нашкодил-то его сын, а не мой. Ленив Иван Михайлович до семейных дел, вот где беда! Не был бы ленивым, он при своих связях давно бы Пашку в Москве пристроил. Ему только подойти к телефону да позвонить в министерство — и парню сразу бы сделали привилегию.

— А не кажется ли вам, что Иван Михайлович сознательно не хочет просить о такой привилегии?

— Как это "не хочет"? Сын у него не без способностей. Послушали бы вы, как он лопочет с девчонками по-французски: "Лямур…", "Тужур…".

— Простите, но я не разделяю ваших восторгов. Способности, по-моему, хороши тогда, когда они тратятся не на пустопорожнюю болтовню с девчонками, а отдаются человеком на благо своей Родины.

— Вы меня не агитируйте! — неожиданно загремел басом полковник. — Пашка хоть не большой подарок семье, а он мне все же родной племянник. Я сам позвоню министру. Пусть только посмеет отказать! Я всю войну воевал. У меня, дорогой товарищ, заслуги!

— У вас — да. А у вашего племянника пока никаких заслуг перед народом не имеется,

— Это ничего не значит.

— Ой, не скажите! Неужели вы воевали за то, чтобы сын вашей сестры был похож по образу своей жизни на наследника лорда Маунбетена?

— Как, она и вам про лорда сказала?! — снова загремел полковник. — Ну что вы с ней поделаете! Нет, как хотите, а она все-таки неисправимая, Клепа.

— А ваш племянник под ее попечительством ведет постыдную жизнь. Он катается на папиной «Победе», бравирует дядиными заслугами, как своими собственными.

— Вы думаете, я не говорил ей про это? Сто раз, не меньше. Предупреждал по-хорошему: "Не порть парнишку, не расти из него барчука". Но разве моя сестрица понимает по-хорошему?

Полковник в сердцах резко взмахнул рукой и опрокинул чернильницу. Он смутился, извинился и сказал:

— По-моему, Пашке лучше всего уехать из Москвы. Пусть поучится жить самостоятельно. Походит парень в упряжке, узнает, почем пуд соли, — и дурь с него как рукой снимет.

— Совершенно правильно.

— Правильно-то правильно, — замялся полковник, — да как сказать об этом сестрице?

— А вы разговаривайте не с сестрицей. Попробуйте лучше побеседовать с племянником. Да так, построже. Запритесь один на один в комнате…

— Все равно будут слезы. А я страсть как не люблю женской истерики.

— Лучше выплакаться один раз как следует, чем всю жизнь краснеть за сына.

— Справедливо, — сказал полковник и, подскочив к двери, крикнул в коридор: — Клепа, сюда!

— Ой, только не здесь!

— Тоже справедливо. Плакать нужно дома, — сказал полковник и добавил: — Только уговор: про Маунбетена ни слова. Стыдно за стариков.

Стыдно было не только за стариков, но и за их наследных принцев, и только по этой причине мы не выполнили просьбы полковника и рассказали эту историю читателям.

1948 г.

Петя был не таким плохим ребенком. Если бы Петькины родители серьезнее относились к его воспитанию, то он мог бы быть вполне приличным сыном. Но Петины папа и мама вспоминали о своих родительских обязанностях только тогда, когда их вызывали в школу: "Ваш сын опять не приготовил уроков" — или в домоуправление: "Заплатите штраф за разбитое стекло".

На вызовы всегда ходила мать Ольга Павловна. Причем Петя знал наперед, чем закончится ее посещение. Сначала мать будет кричать на домоуправшу и поплачет в домоуправлении. Потом будет кричать на Петю и поплачет вместе с ним, и, наконец, она дождется прихода отца, покричит и поплачет при нем.

Петин отец Василий Васильевич всякий раз устало выслушивал мать, немного сопел, наконец, стегал Петю ремнем и уходил в двадцать шестую квартиру к бухгалтеру Минкину играть в преферанс.

Так было в прошлом месяце, позапрошлом, так было всегда — скучно, однообразно; поэтому ни материнские слезы, ни отцовский ремень не производили на Петю благотворного действия. Петя по-прежнему не готовил уроков, умывался не чаще двух раз в неделю, терроризировал соседских кошек.