– Маруськ, – робко попросила я. – Возьми меня в Крутичи, а? Я там возле Перуна сяду, и разом все пройдет, я точно знаю.

– Как сядешь-то? – хмыкнула Маруська. – Тебе сейчас на бок повернуться – и то не получится. И как везти? На джипе по ухабам нашим? Возле Сестрина совсем развезло, трактор четвертого дня увяз… Помрешь прямо на дороге.

– Не помру, ничего. Забери меня, Маруська, а? Я тут не смогу…

– Посмотрим. – Маруське явно не хотелось со мной спорить. – Как дела пойдут. И то, если уголовник твой разрешит.

С «уголовником» я разговаривала глубокой ночью, когда уставшая Маруська спала мертвым сном на специально принесенной для нее койке, а в открытое окно светил тонкий молодой месяц. Лицо Шкипера, сидящего рядом со мной, в его свете казалось моложе, пугающее впечатление от светлых глаз пропало, и я говорила с ним спокойно.

– Пашка, мне надо в Крутичи. Не знаю как, но надо. Там все пройдет.

– Детка, но как же… – хмурился он. – Не вертолетом же тебя доставлять! Посадочной площадки нету… И растрясет хуже, чем в машине.

– Ну, хоть не сейчас, хоть через день, два, когда получше будет… Пешком в окно убегу, ей-богу!

– Посмотрим, – ответил он, как Маруська. Встал, прошел по темной палате от стены к стене, машинально полез в карман за сигаретами; тут же сбросив руку, вполголоса чертыхнулся. Сев на место, сказал:

– Санька, надо разводиться.

Я вздохнула, потому что ожидала чего-то в этом духе. Шкипер понял этот вздох, как всегда, по-своему и поморщился:

– Насчет бабок не беспокойся. Кабак твой в Лидо при тебе останется, и дом тоже, и счет. Банду свою цыганскую прокормишь…

– В задницу себе засунь!.. – обозлилась я.

В груди тут же засаднило, я закрыла глаза и долго лежала не двигаясь, восстанавливая дыхание и утихомиривая боль. Шкипер молча ждал. Я видела на полу, в голубоватой полосе лунного света его неподвижную тень. Из-за окна совсем не доносилось привычных городских шорохов, и я мимолетно подумала, что, наверное, клиника расположена где-то в лесопарке. Мою догадку подтвердил метнувшийся за окном бесшумный призрак: пролетела охотящаяся сова.

– Шкипер, делай что хочешь, я тебе сто раз уже говорила. Только Бьянку-то куда? С ней не разведешься… Обратно в приют ее сдашь, к монашкам? Ты подумай, ведь если от тебя что занадобится, не меня первым делом возьмут, а ее. Баб сотня может быть, а дитё – одно.

Шкипер выругался сквозь зубы, и я поняла, что обо всем этом он уже думал. Через несколько минут тяжелого молчания я осторожно спросила:

– А как ваши дела? Все… целы? Как Жиган?

– Ему-то что сделается? – Шкипер неожиданно усмехнулся. – Ты забыла, что он жив, пока ты жива? Тебе ничего, и он в порядке. Все, как на кобеле, зажило, не впервой.

Настроение у него явно поднялось, и он вполголоса рассказал мне, что за эти дни утряс почти все свои проблемы. У меня хватило ума не расспрашивать о способах этой утряски; тем более что с нашей стороны все, кроме меня и Жигана, были невредимы. Если бы тогда кто-нибудь дал мне в руки газеты или хотя бы пустил к телевизору посмотреть криминальную хронику, я увидела бы там разбитые машины, пылающие дома, трупы, в том числе и женские, и физиономии должностных лиц, постными голосами уверявших, что объявлен план «Перехват» и что они всех поймают и посадят. К счастью, подобные передачи я перестала смотреть давным-давно, а когда начала жить со Шкипером, бросила и читать газеты. Уходить от Шкипера я все равно не собиралась, а просто так трепать себе нервы тоже было ни к чему. В конце концов, я только потому и прожила с ним столько лет, что ни разу не видела его «в деле».

– …Так что, я думаю, теперь тихо будет, – закончил Шкипер.

– Так, может, и не сходи с ума? – предложила я. – Чего разводиться-то? Бьянку жалко, она ко мне привыкла, и вообще…

– Что «вообще», детка? – Шкипер, опустив голову на кулаки, искоса посмотрел на меня. – Санька, скажу пару вещей, только ты не обижайся.

– На убогих не обижаются, – съязвила я, но Шкипер даже не заметил моего ехидства, отведя от меня взгляд и рассматривая что-то на темном полу у себя под ногами. Затем глухо сказал:

– Санька, я в людях малость понимаю. И тебя сто лет знаю. Я тебе никогда на хрен нужен не был.

– Врешь! – взвилась я – и тут же охнула от острой боли в груди.

– Не перебивай старших… Ну, может, не так… Но не любила ты меня ни в жисть. Но какого черта, я не пойму, ты тогда на моих похоронах выла, как сирена? И вот сейчас тоже… Ведь собой закрыла, я думал, такое только в кино бывает! Для чего? Сама-то хоть знаешь?

– Не знаю, – сухо сказала я. – Правда. Только…

– Что?

Я почувствовала нетерпение в его голосе. Это было впервые на моей памяти, и, испугавшись, что заставляю Шкипера ждать, я сказала, не раздумывая над словами:

– Знаешь, я помню, что ты мне говорил. Что ты долго не проживешь. Слава богу, это не тебе решать, но… тебя не станет – я одна останусь. И лучше бы мне вместе с тобой… У меня, кроме тебя, нет никого. Любовь это, нет – сам думай. Как лучше тебе.

– А цыгане твои?

– Что цыгане? Они меня не бросят, конечно, но… У всех свои семьи, свои дети. А у меня – ты. И Бьянка. И все.